Разрыв полностью

Помню произведение искусства, в котором художница была одета в красное платье, скрывающее ее тело от шеи до кончиков пальцев ног, как свинцовый фартук, и в то же время такое красное, словно для того, чтобы создать иллюзию, будто с нее сняли кожу. Она сидела за столом в центре пустого зала, стол перед ней тоже был пустым, а вокруг оставалось пространство, по краям которого, подпирая квадратные стены на безопасном расстоянии, как во время боксерского поединка, стояли зрители. С другой стороны стола, напротив художницы, стоял стул, и она предлагала зрителям сесть и посмотреть на нее. В этом перформансе смотрели на нее, и она смотрела в ответ. Я говорю «зрители», но люди садились по одному, так что, пока происходил обмен взглядами, их было только двое — художница и другой. Затем фотограф делал снимок, чтобы остальная публика могла увидеть, как выглядел человек, когда он или она смотрел/а на художницу, а может, это был в том числе сувенир, чтобы смотрящие запомнили, как они выглядели, когда смотрели, или чтобы позже могли доказать, что смотрели, потому что во время перформанса не было произнесено или написано ни единого слова. Некоторые с трудом называют подобное искусство «произведением», поскольку его нельзя запечатлеть, вставить в раму и повесить в галерее (может, поэтому и позвали фотографа) — впрочем, те же люди запросто называют другие мимолетные вещи «произведениями», например, «произведения» театрального искусства или музыкальные «произведения».

Этот перформанс немного напоминает другую работу художницы, представленную много лет назад, когда она положила на стол семьдесят два предмета, включая розу перо мед плетку ножницы скальпель пистолет пулю, а рядом записку, в которой разрешала зрителям делать с ней всё, что угодно, что они и сделали: разорвав на ней платье, они втыкали шипы ей в кожу и угрожали ей пистолетом.

Люди любят смотреть на то, как другим больно, пока им не становится скучно и они не уходят. За боль не так-то легко держаться, но я держалась за свою, потому что ухватиться за нее казалось проще всего, или, возможно, потому что художникам ее проще всего изобразить, а публике — заметить. Ты сказал мне однажды, что мне следует работать в технике cut-up[73], выставляя свои повреждения на показ. Еще одна участь, которую ты мне предсказывал, помимо суицидницы и шлюхи. Но нет, я не работаю в технике боли, моя техника — любовь, и она совершенно другая, хотя и не менее эфемерная, она так же поддерживает хрупкое равновесие между активным и пассивным и так же, как искусство, построенное на боли, нуждается в зрителе. В идеале он один, но если одному не бывать, то почему их не может быть много, один за другим, как у художницы в красном платье, или как с читателями и писательницей, ведь чтение, как и любовь, это folie à deux[74].

Одним из пришедших посмотреть на художницу в красном платье был ее бывший: бывший возлюбленный, бывший партнер. Они довольно долго не виделись, и она не ожидала, что он придет. Он сел напротив и встретился с ней взглядом, в его глазах застыли бесконечное сожаление и его обратная сторона: принятие; впрочем, может, всё было совсем не так — кто знает? В любом случае, на мгновение искусство застыло, уступив место чистой эмоции. Потом бывший художницы ушел, и искусство, присутствовавшее до его прихода, в очередной раз заняло место любви. Любовь останавливает искусство, потому что оно есть противоположность любви — искусство законченно, в то время как любовь несовершенно продолжается. Единовременно может присутствовать только одно из них. Мы знаем это, потому что развязка Они жили долго и счастливо возможна, только если любовь становится историей. Только в искусстве мы так быстро приходим к концу.