Любовь и письмо так похожи: и то и другое обязательно предполагает немного жестокости. Я прикладываю эти усилия только ради тебя, впрочем, не в меньшей степени вопреки тебе тоже. Когда я закончу эту книгу, я уничтожу себя, но со мной вместе на дно пойдешь и ты, по меньшей мере, моя версия тебя.
Возможно ли, что когда мы пишем о любви — даже когда пишем смиренно и деликатно, — мы делаем это, чтобы контролировать тему, чтобы поймать и связать ее, как животное, а значит, неизбежно осуществляем акт нелюбви?
Пока я писала, мне захотелось быть жестокой, а ведь жестокость мне не свойственна. (Ох уж эта жестокость книг — придумывать людей, чтобы заставлять их страдать!) Бретон утверждал, что Надя существовала в действительности, но проверить это невозможно, следов ее нет, фотографий не существует. В своих мемуарах Бретон опубликовал ее эскизы, фотографии мест, где они встречались (как будто пространство может служить доказательством реальности человека), однако некоторые считали Надю чистой фантазией, бездушным коллажем из других влюбленных. Кем бы ни была Надя, она исчезает до того, как заканчивается книга. Но куда? Ее автора это, кажется, не слишком интересует. У Бретона не хватило духу покончить с ней. Он заточил ее в чистилище дезинформации, слухов (о психушке). Ну не жестокость ли это?
Жестокость к кому?
Не определив неожиданным образом Надину судьбу, Бретон позволил ей уйти первой. И это можно считать проявлением любви.
Молодая девушка не была его настоящей любовью, она была предлогом, поводом к тому, чтобы в нем пробудился поэт{95}.
Писатель есть творение слова — слова написанного, не равного слову сказанному, — которое преодолевает разрывы в пространстве или времени. Это Надя создала Бретона, а не наоборот, и ты продемонстрировал такую же щедрость, подарив мне всё то, о чем впоследствии я писала, и теперь это всё, что у меня от тебя осталось. Или, может, я сама себе всё подарила через письмо к — о — тебе? Это сбивает с толку, особенно, если учесть, что мы оба так быстро придумываем истории. Во мне осталось так много тебя. То, как я теперь делаю заметки: короткие аккуратные записи, совсем как твои, стопка книг, которые ты мне советовал — многие из них у меня были… Посмотри на меня сейчас: я больше ты, чем ты сам, я — это то, что от тебя осталось. И всё же из-за того, что мы разошлись во времени и пространстве, я понимаю, что я — не ты. Ты стерся, как переводная татуировка. То, что осталось — это не ты, но смазанный зеркальный отпечаток, более не похожий на тебя. Неужели я возвращаюсь?
Для того чтобы вернуться, я должна была уехать. Отдаляясь от тебя, я попадала туда, где оказывалась лицом к лицу с другими людьми, — в города. Я беспрепятственно шла сквозь эти безграничные пространства, где не было возлюбленных, только незнакомцы, и толпа придала мне новую форму. Не хватает контрастности. Мои границы теперь размыты, углы сбиты — никогда они не были такими четкими, такими однозначными, как в любви.
Если обстановка обладает слабой структурой или не обладает ею вовсе, мы, скорее всего, будем растеряны и раздражены: взгляд будет бессмысленно блуждать в надежде зацепиться за что-то, ища точки соприкосновения, фокусируясь то на одном, то на другом без особого успеха.
Города созданы для любви так же, как они созданы для одиночества. Мне проще всего быть одинокой в собственном городе, потому что я знаю его лучше, чем он когда-либо сможет узнать меня, но в этом городе столько разных видов одиночества, и ты не можешь спасти меня от них всех. Я буду сопротивляться этим пустотам каждый день, пока не встречу другого мужчину, у которого будет новая пустота, способная заполнить одиночество. Тот мужчина, которого я видела в баре в день своего отъезда — что он заказывал, виски? Сейчас я так четко вижу его черты: отчетливо, будто в свете молнии. И он мне понравился, мой типаж. Тогда показалось — ничего особенного, но как хорошо я помню его теперь. Он мог бы подойти. Нет места прекраснее, чтобы искать кого-то, чем город, но Лондон такой огромный, к тому же этот мужчина тоже уезжал. Удастся ли мне когда-нибудь пересечься с ним взглядом вновь?