Теперь вы начинаете понимать эту женщину: она постоянно думает. Она не будет рыдать просто так, она спросит, из чего рыдание состоит. Одна слеза — один аргумент: вот как проходит ее жизнь.
Урок большинства подобных историй заключается в преодолении любви. Я не хочу, чтобы это меня чему-либо научило, но как бы я ни старалась, я многому учусь — каждую неделю, каждый день. Чтобы рассказать свою историю, я не должна знать ничего из того, о чем пишу, пока не приступлю к письму, я пишу себя из необходимого неведения; каждая фраза — акт неопытности. Я должна писать, чтобы избежать знания, так как знание означает окончание письма. Я отказываюсь быть мудрой. Иначе как я смогу снова влюбиться? Обойдусь без знания, спасибо. Разве мудрецам есть о чем разговаривать по вечерам? Я не буду смотреть под ноги. Буду наступать на всё, что валяется на тротуаре. Рискованно, согласна, есть опасность, что меня прокатят, но, по крайней мере, я сдвинусь с места, и, сделав это, я сохраню что-то, даже если всё закончится провалом. Влюбиться — не значит провалиться (провалиться — не значит потерпеть неудачу! В чем, кроме любви, неудачи допустимы, ожидаемы, являются неотъемлемой частью процесса? В чем, кроме любви, я могла бы проваливаться с таким же блеском? В чем еще провал — это признак успеха?).
Я всё еще сижу здесь, на вокзале, не хочу уезжать из места, откуда всегда можно уехать. Здесь я всё еще могу выбирать: бесконечные кафе, бары, шведские столы, ни место, ни время года не влияет на их меню. Я даже могу решить, что не хочу выбирать: я просидела здесь полдня, не заходя ни в одно из этих кафе, и хотя уже вечереет, я чувствую запах круглосуточного кофе, и мне кажется, что сейчас утро. Сидеть здесь, на вокзале, отказываясь заканчивать, — это не то чтобы мудрое решение, но временное бездействие, отсутствие боли.
Это не значит, что я всё время страдала: иногда мне даже казалось, что я получаю удовольствие. Сам акт рассказывания вызывал во мне трепет (сама у себя отобрала страдание, ну и что?). Попутно я получала удовольствие от разных вещей: ела вкусную еду, напивалась, встречалась с друзьями, расчесывала волосы до блеска, читала, гуляла по городам и вдоль каналов на закате, сидела на нагретых солнцем камнях, слушая ветер. Но помимо хорошо проведенного времени, иногда времени будто вовсе не существовало. Я не могу всё время быть начеку. Это утомительно. Это всего лишь книга. Вперед, ищите свои собственные страдания. Оставь меня здесь, позволь цепляться за то, что у меня есть, позволь страдать, пока я могу. Мне стыдно за свою ничтожную боль, которая не выдерживает испытание даже небольшим отрезком времени.
Снова достаю телефон. Он подтверждает: ВЫ ПРИБЫЛИ В КОНЕЧНУЮ ТОЧКУ МАРШРУТА. Я понимаю, что не хочу, не могу придумать, как положить всему этому конец, чтобы он не был похож на отмашку, на нувсёпока, на ироничный уход за кулисы, от которого останется лишь жалкая прощальная открытка. Уйти — значит двинуться дальше, и да, придется уйти в любом случае, но только не так. Читатели, вы уже знаете, что я на самом деле не здесь и не сейчас. Поезд давно ушел, и я пишу всё это какое-то время спустя. Я всего лишь притворяюсь. Разумеется, без притворства не обошлось, но читая и вы стали его соучастниками. Не уходите: разве мы можем прийти к чему-то, не притворяясь?
Окей.
Притворимся, что я выхожу из здания вокзала. В красном автобусе расцветают лавандовым цветом сиденья. Какая-то женщина хмурится, проходя мимо, потому что я сижу на ступеньках около выхода, возле одной из нескольких табличек «ОСТОРОЖНО, СТУПЕНЬКИ». Светит солнце, взятый в кольцо машинами уличный музыкант поет
Что ж, возможно, этого никогда и не было. Но, подобно той художнице в красном платье, я буду сидеть и, поскольку я не бывшая, ничего не закончится, хотя, может, это значит, что ничего и не разгорится вновь, если он когда-нибудь всё-таки сядет напротив и посмотрит мне в глаза. Начинаю забывать, смотрели ли мы когда-нибудь друг другу в глаза, но помню, однажды я попыталась. Мы ехали в его старой коричневой машине, я сидела на пассажирском сиденье. Наши глаза встретились, но мне удалось заглянуть в них не глубже, чем в пуговицы его пальто. Вместо этого я начала изучать радужную оболочку его глаз, подмечать, как в ободке голубой цвет переходит в серый, пока не запомнила всё настолько, что могла бы нарисовать по памяти.