Иду по коридору вдоль дьюти-фри, надеясь выйти к своему гейту, но упираюсь в вентиляционную шахту. В конце, облокотившись на тележку, стоит женщина. На тележке — вещи в сумках, сумок много, они набиты битком, непонятно, как она пронесла их мимо охраны, и это не дорожные сумки. Они потрепанные, из полиэтилена. Женщина отдыхает, оперевшись на тележку, словно очень долго толкала ее впереди себя. Аэропорт — такой голый, такой чистый — место, где она живет.
Рядом со мной сидит парочка двадцатилетних, они играют в «козырные карты»[41]; на картах нарисованы куклы из детского телешоу. Им, наверное, пришлось столько всего выучить об этих персонажах, чтобы теперь вот так играть. Они ужасно увлечены друг другом. Точно Психея и Купидон, не сводят друг с друга глаз, всегда вполоборота друг к другу, ее ладонь на его руке, его пальцы на ее бедре. Он снимает кардиган, и ее — не его — рука тянется через его плечо, чтобы отцепить манжету, но кажется, будто рука его, просто она вдруг белая короткая и тонкая, из-за чего всё это похоже на танцевальный номер, в котором один партнер стоит позади другого, удваивая число конечностей. Он ест чипсы — пачку держит она, он кладет ломтик в свой рот, затем в ее. Между ними нет места независимому действию. У нее бледное, бесформенное лицо. Он приподнимает плотную черную завесу очков, чтобы ее поцеловать, беспомощный, как слизняк.
Стюардессы предлагают наушники, и пассажиры платят за свое спокойствие. Потратив деньги, они соглашаются с необходимостью тишины. Наушники подключают к плейлисту, больше нас нечем развлечь во время полета, слишком короткого для любви или экшена, по крайней мере рассказанных на языке кино. Вместо этого я засыпаю, и мне снится, что я умерла.
Меня будит стюардесса: напитки? печенье? Хотя пить я не хочу, а печенье не люблю, всё равно его ем, раз дали, и пью теплое вино из крошечной пластиковой бутылки. Я пересекаю маленькую границу на карте и оказываюсь в затененной части мира. Алкоголь попадает внутрь, чтобы расслабить мой разум и выпустить истории наружу. Слова висят передо мной, как на взлетно-посадочной полосе, подсвеченные: я не могу их произнести, мне некому их говорить. В креслах впереди меня пожилые мужчина и женщина, не знакомы друг с другом. У них получается подыскать истории для разговора — о своих взрослых детях. Сдаем, ходим, кроем: мне сложно слушать. К концу полета я не запланировала ничего, кроме хостела, но меня подбадривает вера в чужие планы, так же, как самолет подбадривает вера пассажиров в то, что он летит, и, если мы перестанем верить, он упадет. Эти конкретные люди говорят оперными сюжетами: друзья и родственники женятся, разводятся, умирают, всё это в одном предложении. Всё происходит со всеми, ничего удивительного. Столько выводов сделано. У их историй есть финалы, и рассказчики достигают их еще до того, как гаснет надпись «Пристегните ремни». Слушаю внимательно, будто могу чему-то научиться: они так долго копили свои воспоминания, достаточно долго, чтобы начать замечать паттерны. Рассказывание историй — это итог того, что ты выжил, и каждая история, рассказанная определенным образом, словно она могла произойти только так и не иначе, сглаживает сожаление. Но свои личные финалы они не предвосхищают, по крайней мере не эти двое, и не такие уж они старые, им, наверное, еще нет и семидесяти. Они, как дети, еще не осознали, что всё продолжится после них.