Продолжаю заклеивать твои трещины остатками того, что я, кажется, по-прежнему зову любовью. Я могу заклеить тебя всего — твои глаза, твой рот. Могу сделать из тебя мумию, некоторую приемлемую сущность, за которую я всё равно не хотела бы цепляться (если мы опять встретимся, твоя реальность может меня по-настоящему разозлить), ведь это всё равно что оставить советские статуи на их прежних местах, или сваять новые, дав им грандиозные, но общие, не обладающие историей имена. Это никуда меня не приведет, а я не могу никуда не двигаться в мире, где всё столь очевидно движется куда-то, даже тут, в Софии, где вокруг статуй в парке так быстро появляются цветы на клумбах, а вокруг них — тропинки, где редкие пешеходы циркулируют по круговым перекресткам. Я заново соединяю причины со следствиями, как пусковые провода автомобиля, как трубки на аппарате жизнеобеспечения, в новые смысловые узлы, ни один из которых не имеет никакого отношения к тебе. Я начинаю создавать истории о себе, обходя тебя стороной. Можно ли считать, что я двигаюсь дальше?
Ты сказал: «Не знаю, почему я так на тебя разозлился».
Возможно, потому что я сказала тебе, что мне с тобой скучно.
Возможно, это было последнее, что я сказала тебе лично.
Ты убиваешь время, только когда тебе скучно, а тебе наверняка было со мной до смерти скучно. Противоположность убийства времени — его трата. София хотела бы, чтобы я тратила больше времени — на парки, рестораны, торговые центры, — но эта столица пока не научилась капитализировать время: у нее не выходит закрепить желание с помощью слов из рекламных проспектов и заставить меня за это платить, хотя она и пытается. Я проходила не только мимо монументов женщинам, но и мимо других монументальных женщин на вывесках казино и стрип-клубов, которых зовут не НАДЕЖДА и ДРУЖБА, а СЕКС и ДЕНЬГИ. Женщины на вывеске «МОДЕЛЬНОЕ-АГЕНТСТВО-ДЕВУШКА-НАПРОКАТ» выглядят точь-в-точь, как женщины на рекламе журнала
Мгновение (Der Augenblick) — не что иное, как взгляд (Blick) решимости, в которой раскрывается и остается открытой вся ситуация какого-либо действия{50}.
Набрела на огороженный летний домик с коваными завитушками, пятнами витражей, запятнанными каплями граффити цвета мочи, и вот он — моргнешь и пропустишь, — тот момент, когда я могу приоткрыть скуку, отворить ее клещами жизни и вытащить себя из ее железной пасти.
На следующее утро я снова жду — на этот раз автобус, который отвезет меня в Будапешт. Мои попутчики — хмурая толстая девушка в блестящих легинсах и расшитом пайетками топе, спадающем с одного плеча, две худые женщины, доедающие остывающий фастфуд из коричневых бумажных пакетов, несколько крупных бритых налысо мужчин, курящих и пьющих кока-колу, — суденышки уединенности. Мы все качаемся на волнах того, что внутри, не имея ни общего языка, ни надежды на диалог. Автобус опаздывает, и нам всем скучно, это ожидание совсем не похоже на то, что было на вокзале в Афинах, хотя там я тоже ждала, даже дольше и с меньшей уверенностью в том, что удастся уехать.
По сути дела, он [вокзал] до тех пор не может быть тем, чем он должен быть для нас, пока не прибудет поезд. Медлящее время словно не дает ему возможности что-то нам предложить. Оно принуждает его оставлять нас в пустоте. Он «отказывает» нам, потому что время в чем-то отказывает ему. <…> Чего здесь только ни может время! Оно властвует над вокзалами и заставляет их наводить скуку{51}.
Подходят трое венгров, которые выглядят нездешними. Две девушки, округлые, но в бедрах, а не в животе, их одежда не обтягивающая, не черная, не блестящая. На молодом человеке туристические шорты, и у всех троих на ногах коричневые ботинки, похожие на пышные пирожные. Их напитки — без ароматизаторов, без сахара. У одной из них сумка с символом из трех стрелок — знак переработки — и надписью NATURA. Вот оно что! Они из Северо-Западной Европы. Давно не встречала похожих на них.