Не важно, произойдет что-нибудь или нет; восхитительно само ожидание{45}.
Где мне ждать тебя теперь? Не подле телефона, как это делал Бретон, то в прошлом. Мой телефон путешествует и ждет вместе со мной. Может, пойти в бар, в кафе, найти вайфай? Может быть, но если ждать онлайн, подойдут любые декорации, обстановка так же абстрактна, как и сообщение от возлюбленного, который никогда не явится во плоти. Ни ритуала, ни кайфа. В аду — может, и в раю тоже — никто не ждет: всё уже произошло и всем скучно. Нет времени, поэтому нет и промежутка, который надо заполнить, нет желания, нет надежды.
В софийском парке школьники вышли на длинную перемену, но не играют. Парочки подростков целуются взасос на скамейках. Девочка скрутилась на коленях своего мальчика. Она кажется бесхребетной, беспомощной, физически или психически больной, пока он нависает над ней, делая искусственное дыхание рот-в-рот. В его позе читается жалость —
За влюбленными маячат другие фигуры: статуи, но не старые времен коммунизма — те перенесли в парк за городом. Новые, впрочем, выглядят тоже коммунистическими (хотя это и не так), потому что по большей части это скульптурные группы, волнами восстающие за или против того или другого; потому, что статуи смутно похожи на женщин, абстрактно задрапированных длинными струящимися одеждами; потому что их жесты драматичны. Они названы в честь сильнейших эмоций, но черты их смазаны, однообразны. Некоторые из них бетонные[48], но ничего конкретного они не утверждают. Их размашистые жесты говорят мне только об их величине, а их имена — РАДОСТЬ, НАДЕЖДА, ДРУЖБА — так и не не обрели плоть.
Наши имена нам не принадлежат. Наши имена социальны.
Названные с надеждой, эти статуи — дети антиреволюции, дети страны, которая хочет размежеваться со своей историей, но эти прозвища к ним не клеятся, остаются в руках. Возможно, когда-то их звали по-другому, их исконные имена стерты, как лица в фотоальбоме Сталина. Скука — это что-то не случившееся между вещью и ее именем.
Дать ребенку имя — это маленький акт насилия.
Болгары могли бы уничтожить советские статуи. В некоторых странах так и поступили. Скука противоположна революции и ритуальному времени, но не насилию (снова родительский голос:
…эта задержанность при определенном «отказывающемся» сущем{46}.
Превращая ее в такой объект, мы отказываем ей как раз в том, чем она должна быть в самой сути нашего вопрошания. Ей как скуке, каковой мы скучаем, мы отказываем быть таковой, лишая себя возможности именно в ней и разузнать ее существо{47}.
Да, скука овладевает: это владычество и область владений, сфера власти — власти внутри государства, власти между двумя людьми. Она спускается на тех, кто лишен власти в политике и в любви. Скучающий и скучный — это ожидающий и ожидаемый. Скучающий ничего не может, пока не придет его возлюбленный, и соотношение власти между ними настолько физическое, что становится пространством, в котором заперт ожидающий любящий. Заставлять кого-то ждать — наводить на кого-то скуку — значит утверждать над ним власть, однако скучать, найти кого-то скучным — это тоже проявление власти.