Здоровье? Молодость? Возраст — слон, которого сложно не приметить, седой, морщинистый, Дориан-грей, он слишком много времени проводит в термах средних температур для среднего возраста — 38, 40, 42, — для большинства завсегдатаев эти годы давно позади. Они хладнокровны и медлительны, их сморщенные резиновые шапочки прикрывают проплешины, как клоунские парики. Их приращение видимо. Но стоит мне подкрасться к ним ближе, как расстояние от меня до них сокращается настолько, что я вижу стыки, могу четко представить, как время сокращает разрыв между нами. Однажды я тоже буду там. Но не сейчас.
Седовласый старик в плавках, почти прозрачных от частой носки, согнулся пополам, сидит под трубой, термальная вода каскадом льется ему на спину. Он направляет шланг себе на плечи, позволяя воде ласкать его. Он заботится о себе. Больше некому.
В последний раз, когда я тебя видела, я помню, как придержала тебя за руку, когда ты поскользнулся на ступеньках — оправданная тактильность. Нас тут же обогнала девушка в коротких обтягивающих шортах, ягодицы — изящное продолжение ног. Ты показал непристойный жест. Ты всегда давал мне знать, что молодость принадлежит тебе, даже если сам ты уже не молод.
Ты снял очки, сказал: «Ну конечно, я выгляжу на двадцать восемь».
Может и так, только ты не добавил: «Я просто дурачусь».
Останавливать мгновенье любовью — занятие для подростков. Такое не должно происходить в моем возрасте или твоем, но если происходит, то это комично. Как бы мы смогли преодолеть целую жизнь между нами, в течение которой каждый из нас понимал любовь по-своему?
Но подожди, что же это? Средневековые хроники?
Я буду хохотать, как Медуза, хотя в здешних водах они не водятся.
Теплая «живая вода» в моей бутылке. Делаю глоток, полная решимости терпеть до конца, но вода слишком серная на вкус. Я скорее готова состариться, чем допить ее. Может, в этом подвох — невозможно выпить достаточно, чтобы она подействовала?
Иду вдоль реки от купален, встречаю кафе с открытой террасой и с видом на Дунай. Ем (снова!). Заказываю жареного карпа, потому что однажды ела его в Словакии много лет назад, выловленного из вот этой же реки, когда вода в ней еще была коричневой и, вероятно, слегка радиоактивной. Я разочарована. Что бы я ни заказала, это не то же самое. Завтра я уезжаю: у меня был только один шанс всё исправить. Вдобавок ко всему за столиком у меня за спиной скрипучий венгерский голос по-английски злобно шутит о цыганах, я оборачиваюсь, чтобы одарить говорящую презрением, но поражаюсь тому, насколько она молода и более того — красива той особенной, свойственной только молодым красотой: высокая, стройная, с темно-русыми волосами и ровными белыми зубами, в обрезанных, едва касающихся верхней части ее медовых ножек шортах и футболке с надписью МАЙАМИ (окажется ли она там когда-то?). Это та же девушка, что была на мосту, всё так же обращена лицом к своей не такой симпатичной подруге, чья навороченная камера лежит рядом с тарелкой. У красивой девушки модельная внешность: и девичье, и женское лицо одновременно, с щек уже сошла юношеская припухлость. Оттого, что она такая красивая и такая молодая, я особенно потрясена и осуждаю ее сильнее, чем если бы она была старше и некрасивее.
Когда я была здесь в прошлый раз, мне было столько же лет, сколько ей, а еще через бог знает сколько лет я снова вернусь в Будапешт, и у меня прибавится знаний и убавится внешности: компромисс. Я всего лишь материал, и время работает с ним вот так, в обоих направлениях. Избежать этого удела можно только в сказке: те умудренные девушки из книг — или просто мы не ждем от девушек многого? Когда я была здесь в последний раз, я должна была что-то да знать. Я получила диплом, в моей голове было полно вещей, которые должны были иногда изливаться из моего рта потоком речи, и по крайней мере некоторые из них должны были нести какой-то смысл, но какой именно — уже не помню. Столько времени проведено за разговорами, и я могу вспомнить само ощущение, но ничего из того, что говорила. Дело снова в этом промежутке — он делает это воспоминанием.