Горюнову я проводил до трамвайной остановки. Поговорили о разных житейских делах, справились друг у друга — из каких краев, давно ли в Челябинске. Оказалось, что мы земляки, из села Калмыково-Камыши, что в восьмидесяти километрах от Челябинска.
Что и говорить, велика была обоюдная радость. Валентина Антоновна пригласила меня в гости и даже назвала день.
В субботу я пришел попроведать землячку. Валентина Антоновна только что вернулась с работы и первым делом занялась хозяйственными делами. У нее небольшой, но уютный домик, обнесенный палисадником, где дружно соседствовали румяная рябина и пышный канадский клен. Здесь же многочисленные цветы.
Домик состоял из кухни и трех небольших комнат. В одной из них, видимо, принадлежащей полностью хозяйке, висели иконы божьей матери с младенцем, распятие и образ святой Евдокии-мученицы.
Меня удивило то, что хозяйка почти не расспрашивала меня, а сразу настроилась поведать о своем житье-бытье. По всему было видно, что она давно испытывала потребность спокойно и разумно поговорить о том, что ей довелось на своем веку пережить:
— Несчастливо сложилась у меня жизнь. За короткий срок похоронила двух детей, мужа убили на фронте, и сама десять дней лежала в больнице как мертвая. Теперь вот и здорова, а жизнь моя уже не такая — верующей стала. Когда приходит вечер, ложусь в постель — страх берет, боюсь глаза закрывать.
Из рассказа ее я понял — от сильного нервного потрясения, возникшего в результате огромного личного горя, Горюнова перенесла летаргический сон.
— Люди, — продолжала Горюнова, — стали говорить, будто я особый человек, богом отмеченная, и должна уйти в монастырь замаливать грехи за себя и за других, что это благодать бога — он вернул мне душу.
Из Челябинска в село Калмыково-Камыши приехала монашка сестра Мария. В дом Горюновой она явилась поздним вечером. В своей благочестивой беседе внушила женщине мысль о том, будто сон ее был не простой. Сам бог избрал Горюнову в число праведниц за ее смиренный образ жизни. Летаргический сон — это указание божье — уйти в город поближе к храму господню, а потом подготовиться к уединенной жизни в монастыре. В случае отказа выполнить волю божью к Горюновой может прийти смерть.
Продав дом, Валентина Антоновна вместе с дочкой Леной переселилась в Челябинск.
— Меня бог наказал за всех, и за всех по его воле я должна молиться, — закончила свой печальный рассказ Горюнова, покорно склонив голову.
Совершенно очевидно было одно: эта женщина, потрясенная житейскими невзгодами, оказалась выбитой из колеи нормальной жизни и стала жертвой фанатички.
Я решил съездить в колхоз, где жила Валентина Антоновна.
В колхозе Горюнову хорошо помнят, по-прежнему называют ее «золотые руки»: работала она мастером по выпечке хлебов. В Щучанской районной больнице нашли историю болезни В. А. Горюновой, 1918 года рождения. Там хорошо помнят эту больную. Действительно, Горюнова проснулась к вечеру на десятый день и была выписана из больницы совершенно здоровой.
Надо помочь этому человеку освободиться от религиозности путем преодоления страха перед причиной, породившей этот фанатизм. Первой моей задачей было в доступной форме разъяснить Горюновой природу летаргического сна.
Главной психологической особенностью моей подопечной являлось то, что она в беседах со мной не избегала разговора на атеистические темы, более того, сама заводила речь на такие темы, всегда ставила уйму самых разнообразных вопросов из области религии, религиозной морали. Но, естественно, самым животрепещущим для нее был вопрос о необычайном сне. Повышенный интерес к этому объясняется болезнью, страхом перед возможностью вновь подвергнуться подобному испытанию.
Конечно, куда было бы проще рассказать об всем главному врачу больницы, где работала Горюнова, и с плеч долой. Но это было бы нечестно: переехав в город, Валентина Антоновна вот уже десять лет хранит в тайне историю своей болезни. Я не имел права обмануть ее доверие, надежду.
— Жизнь и доверие теряют только раз, — сказала в первой же беседе эта женщина.
И только доверием ко мне можно было объяснить желание Горюновой чаще встречаться, чтобы в разумных откровенных беседах отвести душу от назойливых мрачных идей о загробном мире. Все это обязывало со всей ответственностью отнестись к судьбе этой верующей женщины, жаждущей познания истины.
Я тщательно готовился. Поднял десятки медицинских журналов, вновь прочитал Сеченова, Бехтерева, прослушал консультации врачей-невропатологов и психиатров.
И вот настал день моей необычной беседы. Начал с выяснения сути самого термина:
— Как известно, слово «летаргия» греческого происхождения и означает забытье, глубокий продолжительный сон, мнимая смерть…
— Выходит, все-таки смерть? — прервала меня Горюнова.