Мое лицо теплеет, когда я запинаюсь, но годы, проведенные в изоляции, сделали слова трудными, даже с моими языковыми курсами. Иногда я клянусь, что говорю по-немецки лучше, чем по-английски, хотя английский — мой родной язык. В немецком меня не унижали, и когда голоса в моей голове начинали говорить, они никогда не обращались ко мне на английском.
Я выучил немецкий благодаря ей, и я заставляю себя не думать об этом.
О том бреде, который она мне шептала.
— Sicher. Безопасность.
Люцифер снова вдыхает, садится спиной к стене. В этой тесной щели пещеры между нашими ногами не так уж много места.
— У тебя все хорошо? — спрашивает он меня, его голос полон странной жизнерадостности. Когда он поворачивает голову, чтобы снова выдохнуть, я вижу его глаза в отблеске фонарика, он все еще прислонен к скалистой стене.
Его зрачки огромны.
Слишком большие, чтобы быть… нормальными.
Моя кожа покрывается мурашками при виде этого.
— Д-да, — я сглатываю, пытаясь придумать, что еще сказать. Спросить. — А ты? — наконец прохрипел я.
Он поворачивается ко мне лицом, снимает капюшон с головы, проводит рукой по черным волосам. Он держит сигарету между большим и указательным пальцами и смотрит на мою дрожащую руку.
Улыбка искривляет его бледное лицо.
Мой желудок подпрыгивает.
— У тебя дрожит рука, — замечает он.
Я думаю о веревке, впивающейся в мою плоть. О нем, рыщущем по моей клетке. Как я умолял его. Умолял.
На ящике всегда был замок. Но он мог бы помочь. Если я смог сделать это с помощью этой гребаной невидимки, то и он смог бы.
Я закрываю глаза, сглатываю страх и крепче сжимаю руку, кладу ее на колени, между ног и животом, пряча ее от его взгляда.
— Д-да, — тихо говорю я, — я иногда так делаю.
Он ничего не говорит долгое время, и я чувствую, как давление нарастает за моими глазами, мои ноздри раздуваются, когда я пытаюсь дышать нормально. Стараюсь не плакать перед ним. Я старше его, но он лидер.
Я хочу ему понравиться, и я ненавижу это. Потому что я знаю, что он со мной сделал.
Я ни хрена не забыл.
Я слышу, как его ботинки шаркают по грязи, чувствую, как он наклоняется ближе ко мне, но не решаюсь открыть глаза.
— Правда? — тихо спрашивает он, и на мгновение я забываю, о чем мы говорим. Все, что я знаю, это то, что он слишком близко, запах никотина слишком сильный. Никотин и сосна, и я почти чувствую его дыхание у своего рта.
Я не открываю глаза, тяжело дыша, мой пульс сбивается с ритма. Я подтягиваю колени ближе к груди, сжимая при этом руку, но мне все равно.
Я не хочу показывать ему эту слабость.
