Я стараюсь успокоиться и не переживать, но беспокойство отчего-то не утихает. Становится душно, и я дергаю ворот кофты, не понимая, чем вызваны мои переживания. Когда машина поворачивает направо, с облегчением замечаю невдалеке больницу, хватаюсь рукой за сумку, готовая сразу же выскочить наружу, как только автомобиль подъедет ближе к воротам, но тревога всё нарастает и нарастает. Чувство, словно за мной кто-то наблюдает, а чутью я привыкла доверять. Смотрю по сторонам, но ничего подозрительного не замечаю.
– Кого ждете? – с любопытством спрашивает таксист, когда на светофоре загорается зеленый.
Он едет вперед, а вот я ответить не успеваю. Справа, словно из ниоткуда вылетает джип, несется в нашу сторону с огромной скоростью. Для меня же время будто замедляется, становится вязким и текучим, и я, казалось, наблюдаю за всем со стороны. Как тонированный джип, не сбавляя темпа, таранит бок такси, так и не притормозив. Всё, что происходит после, смешивается для меня в единую какофонию звуков – скрежет металла, вскрик водителя, сигналы других машин, грохот…
Я то уплываю в темноту, то выныриваю из нее, чувствуя лишь боль по всему телу. Машинально пытаюсь сложить руки на животе, но ничего не получается, словно я потеряла контроль над своим телом.
Меня охватывает паника, но она то затихает, то усиливается, когда я прихожу в себя, но это ненадолго.
Слышу над головой чужие встревоженные голоса, качку, будто меня снова куда-то везут, но никого не узнаю.
– Пульс падает! – кричит кто-то надо мной, к лицу прикладывают маску.
Иногда я открываю глаза, но вижу над собой одно мельтешение.
Больничный потолок, гудение ламп, многочисленные голоса…
Всё сливается в серую массу, и лишь одно остается неизменным. Боль…
– Сильное кровотечение… Отслойка плаценты… Кесарево…
Это последнее, что я услышала, еще будучи в сознании. В первую очередь я беспокоилась не за себя, а за ребенка, но надеялась, что всё будет в порядке. Что всё обойдется, и врачи спасут мою девочку и меня.
Не знаю, как долго я в отключке, но когда открываю глаза, слышу гудение приборов и никакого детского писка. В палате я лежу одна. Рядом нет никого – ни моего ребенка, ни родственников, ни врачей.
Руки пока плохо слушаются, и я опускаю голову, превозмогая боль, и пытаюсь понять, исчез ли живот.
Разум подсказывает и напоминает, что мне собирались делать экстренное кесарево, а сердце всё хотело убедиться, так оно или не так.
Живот у меня хоть и не плоский, как до родов, но явственно под простыней видно, что он не такой большой, как прежде. Я больше не беременна…
В теле полная слабость, даже шевелиться тяжело, и я несколько раз делаю попытки докричаться до персонала. Изо рта раздаются нечленораздельные тихие хрипы, на которые никто не отзывается.
Всё, на что я надеюсь, так это на чудо. Что врачи сумели сделать невозможное – спасти не только меня, но и моего ребенка. Чутье на этот раз молчит, и я даже не знаю, кого мне сейчас ненавидеть. Таксиста или того лихача, который не справился с управлением и налетел на нас? Наверняка был под веществами, раз не ведал, что творил. Вот только мне от этого не легче. Во рту горечь, на душе тяжесть, и я едва сдерживаю слезы, чтобы не расклеиться окончательно.
Я дергаю руками, и стоящая рядом система с капельницей с грохотом падает на пол. Двери быстро открываются, и внутрь заглядывает полицейский. Хмурится сначала, оглядывая палату, словно ищет преступника, и только после замечает, что я пришла в себя.
– Варвара Леонидовна, я вызову врача.
Он мне незнаком, так что вызывает удивление, что мое имя мужчина знает, но я не особо зацикливаюсь на этом. Не успеваю спросить его, где мой ребенок и что с ним, как он вылетает, а затем в коридоре становится шумно.
Сначала ко мне входит медсестра, а следом за ней спустя пару секунд врач, чье лицо мне кажется смутно знакомым. Кажется, зав.отделением акушерства и гинекологии.
– Как вы себя чувствуете? Головокружение, тошнота?
– Что с моим ребенком? – выпаливаю я первым делом, ведь больше всего меня беспокоит не собственное состояние.
Пытаюсь приподняться, двигая ногами, но затем со стоном откидываюсь на спину. Морщусь, чувствуя боль, а когда простынь откидывают, замечаю на ноге гипс.
– У вас перелом ноги, Варвара Леонидовна, вы в рубашке родились, – улыбается доктор, и я узнаю его. Шаповалов. Тот самый хирург, который в итоге, выходит, меня и оперировал.
– У вас родилась здоровая девочка, девять по Апгар, так что можете не переживать, она сейчас в палате адаптации, но как только вы придете в себя, вам принесут ее для кормления. А пока, мамочка, я должен осмотреть вас.
Успокаиваюсь, когда слышу, что моя дочка в порядке, так что отвечаю на все вопросы. Голова и правда кружится, наркоз я перенесла не лучшим образом, да еще и пить хочется, но на удивление, чувствую я себя не так плохо, как могла бы.
Когда врач приподнимает больничный халат на мне и осматривает живот, я не опускаю взгляд. Знаю, что увижу там неприглядный шрам, и пока не готова на него смотреть.
