– Пока идет. Врачи говорят, что падение было удачным, он ничего себе не повредил, зато они обнаружили опухоль, говорят, повезло, что не успела стать злокачественной.
Голос у сына уставший, видно, что он переживает, чувствует себя беспомощным, ведь никогда еще не брал на себя такую ответственность. Ему ведь приходится общаться с врачами, добиваться новостей о состоянии отца, чего раньше делать не приходилось.
Я же молчу, не собираясь ехать в больницу. У Влада есть Марьяна, так что это теперь ее обязанность – быть около него и поддерживать его в горе и в радости. Себя же одергиваю, напоминая, что мне стоит ослабить хватку.
Я так привыкла всё контролировать, что даже как-то непривычно, что мне не надо никуда ломиться, спешить и нервничать. Теперь моя забота – это ребенок. Я свой долг выполнила, вызвав скорую, так что мне винить себя будет не за что, если вдруг произойдет худшее.
– Мам, тут такое дело, – вдруг говорит сын неуверенным тоном. – Я понимаю, что вы с Соней не особо ладите, но я не могу сейчас вырваться, не могла бы ты позвонить ей и проверить ее? Я не могу до нее дозвониться уже который час, переживаю. Она уже должна была вернуться из больницы и отписаться, а в сети она не появляется. Я боюсь, вдруг с ребенком что-то случилось…
Мишка к концу практически шепчет, и мне становится его жаль. Ему приходится резко повзрослеть. Пусть он уже давно обеспечивает себя и жену сам, но всё равно для меня оставался ребенком, как говорили раньше, еще пороху не нюхал.
– Не беспокойся, Миш, я займусь этим вопросом и проведаю Соню.
Решение дается мне легко, ведь сын просит меня о помощи, и я не могу и не хочу ему отказать. Пусть Соня и кажется мне неподходящей для него партией со своей язвительностью и капризным характером, но она жена моего сына и носит под сердцем моего внука. Родная кровь, как никак.
Как бы я сама не держала обиду на Мишу, сейчас она отходит на второй план, словно испаряется. Все-таки материнская любовь самая сильная, сколько бы лет не было твоему ребенку. Даже если он сам уже почти без пяти минут отец.
Несколько раз я пытаюсь дозвониться до Сони, но абонент не абонент. Переживаю, ведь ей это обычно несвойственно, она с телефоном никогда не расстается. Самой мне ехать не вариант, особенно с маленьким ребенком. Гипс мне, конечно, вчера сняли, но ногу еще нужно разрабатывать, так как мышцы ослабли, и я не рискну ехать на такое дальнее расстояние, даже из квартиры выхожу пока под присмотром Тихона или Лили.
К счастью, дочка, наконец, перезванивает, увидев пропущенные вызовы, и я кратко ввожу ее в курс дела.
– А папа… Папа выживет?
Впервые с тех пор, как она узнала, что он спутался с Марьяной, она не ругается в его сторону, а снова становится папиной дочкой, какой была в школе. В глубине души она отца любит, как бы сильно он не косячил, и реальность, когда она сталкивается с тем, что родители не вечны, становится для нее настоящим ударом.
Когда Влад поправится, а в этом я не сомневаюсь, она снова начнет злиться, что он вел себя, как мудак даже по отношению к ним, своим детям, но сейчас не может себе этого позволить. Сталкивается лицом к лицу со страхом возможной потери.
– Будем надеяться, что всё обойдется, дочка, – мягким тоном говорю я, пытаясь ее приободрить. – Скорая прибыла вовремя, Мишка дежурит у реанимации. Ты поезжай тоже в больницу с Федей, Лиль, но заедьте к Соне, хорошо? Она носит под сердцем твоего племянника или племянницу, нехорошо, если с ней что-то случилось, пока Мишки не было рядом. Вдруг сознание потеряла, а ей и помочь некому.
– Д-да, мам, конечно. Я буду держать тебя в курсе. А бабушке… бабушке ты звонила?
Лиля сглатывает, голос ее дрожит, будто она вот-вот расплачется, и у меня сердце не на месте, что мои дети страдают.
– Позвоню ей, как только закончится операция. Ты ее лишний раз не беспокой, ладно?
– Х-хорошо.
У нее зуб на зуб не попадает, но я слышу, как на фоне Федя, который всё слышал, пытается привести ее в чувство. Они выезжают вместе, так что за дочку я спокойна, но никак не могу унять беспокойство. Что-то не дает мне покоя, но я никак не могу уцепиться за нужную мысль.
Меня трясет, и я никак не могу успокоиться, и Сашеньке передается мое состояние, отчего она начинает капризничать. Я кормлю ее, напеваю колыбельную, от которой она обычно быстро засыпает, но в этот раз уходит целых полчаса, чтобы она перестала хныкать и уснула, забывшись крепким младенческим сном.
Я уже было хочу встать, но взгляд натыкается на наше отражение в зеркале у шкафа, и я замираю, увидев там изможденное усталое лицо немолодой женщины. Отчего-то не сразу умом осознаю, что это я. На корнях волос видна отросшая седина, которую я не могу закрасить, в уголках глаз и губ морщинки, а щеки слегка опустились, так как кожа потеряла свою эластичность.
А ведь с годами я не буду молодеть, моя красота начнет увядать, здоровье пошатнется, и к тому моменту, когда Сашенька пойдет в школу, мне уже будет пятьдесят четыре года. А когда закончит одиннадцатый класс, я буду уже пенсионеркой.
