Почти досконально разведав обстановку в «треугольнике», мы снова пришли под Мальковщину, чтобы все уточнить и наметить конкретный план операции. Что шлюзы взлетят на воздух, никто уже не сомневался. Значит, после подрыва плотины можно со спокойной совестью отправляться в бригаду.
Но вдруг мы встретились тут с отрядом нашей бригады, которым командовал Николай Григорьевич Константинов. Когда поинтересовались у него, с какой целью прибыли сюда, он ответил кратко:
— Погонять и поколошматить фашистов. Пусть знают, что здесь не будет им спокойной жизни. Мы — живы!
У Николая Григорьевича был и личный счет к гитлеровцам: в июне 1942 года в деревне Барсучино они расстреляли его мать-старушку и сестру Нину Григорьевну, мою довоенную учительницу.
Были свои счеты с врагом и у меня. Прошло только три месяца, как расстреляли отца. Ничего не знал я о матери и младших братьях — Володе и Вите. Где они, что с ними? Живы ли, а может, и их уже больше не увижу? Сейчас ведь заступиться некому: партизаны ушли, и гитлеровцы свободно и безнаказанно разъезжали по деревням, грабили и убивали.
Решил встретиться со своими людьми и более подробно узнать о противнике: где и какие силы расположил, какие укрепления построил. К тому же, думалось, во время сбора разведданных попутно узнаю что-нибудь о своих родных.
Обходя деревни, занятые гитлеровцами, я с небольшой группой партизан подошел к родному Заполью. Осторожно постучал в окно к тетке Елене. Она спала чутко, а возможно, и не спала вовсе, потому что окно быстро открылось. Елена Григорьевна Косьянова выглянула и тут же спросила шепотом:
— Кто здесь?
Я шагнул из-за стены. От неожиданности тетка отшатнулась; глядела на меня и своим глазам не верила:
— Ты живой, Николаевич? — спросила. — Нам же трубили полицаи, что всех партизан побили на Двине. И твоя мать плакала по тебе. Ей кто-то сказал: убили Мишку в Ловже, когда переходили железную дорогу.
— А где мама? — с болью и тревогой вырвалось у меня.
— Не знаю, Николаевич, где они. Приезжали сюда полицаи из Трудов и козьянские, все спрашивали про Федотовых. Но никто у нас не знает. Да и я не знаю. Давно уже у меня не были они…
Еще тяжелее стало на душе. Встретить бы их, рассказать, что мы с Ниной живы. Да и многие живы из тех, кого заживо похоронили гитлеровцы. И мы продолжаем бить их… Но если этой ночью не увижу родных, то, может, и не придется встретиться: времени на разведку отпущено мало — всего одни сутки.
Тетка Елена предупредила: в Глушицу не ходить. Там уже давно стояли гитлеровцы и по высотам рыли окопы. Согнали жителей ближайших деревень, держат их в сарае, они и работают на строительстве укреплений.
Интересно, зачем эти укрепления? От кого защищаться: партизаны ушли, теперь не угрожают оккупантам. Нет, тут что-то не то. Не от партизан, видимо, они намерены держать оборону. Надо завтра же взглянуть на их окопы и траншеи, уточнить, куда повернуты брустверами. Это очень важно. По всей вероятности, здесь строят укрепления фронтового значения — глубоко эшелонированную оборону от Невеля до Городка. Судя по рассказам тетки Елены, оно так и есть. А такие данные пригодятся.
От Заполья краем леса мы направились в Суровни. Возле урочища Рынок перешли через Чернавку, взобрались на гору и оказались в деревне. Тут жила Ефросинья Захаровна Максимова. Павла, ее сына, перед войной призвали в Красную Армию, и теперь он где-то на фронте. Дочь Вера с мужем находились в бригаде имени С. М. Короткина. А Ефросинья Захаровна, тихая, умная женщина, жила здесь, в Суровнях, не показываясь особенно на глаза гитлеровцам. Настоящая патриотка, она всей душой ненавидела оккупантов и их прислужников и часто помогала партизанам. Мы неоднократно пользовались сведениями, полученными от нее, где и какие силы врага располагались, какое имели вооружение. Если Ефросинья Захаровна передавала данные о противнике, их перепроверять уже не требовалось, они были точны.
Помню, когда мы, разбитые в блокадных боях весной 1943 года, скрывались мелкими группами по своим родным местам, однажды задумали напасть на гарнизон в Козьянах. Я предложил Крахмалову немедля пойти на операцию. Рассудительный Евгений Савельевич сказал:
— Сначала надо разведать, а потом решим…
В Козяяны пошла Ефросинья Захаровна. Возвратившись к вечеру, предупредила:
— Туда нечего и носа совать — полно фронтовиков.
Перед самой войной мой отец помог ей срубить новый домик в саду, вдали от улицы, и она сейчас жила в нем одна. На связь к ней приходить было удобно и незаметно для посторонних глаз. Вот мы и направились к ней. Иду, а сердце тревожно стучит. Боюсь только одного — если она не будет знать, где мои дорогие мученики…
Осторожно стукнул два раза в окно — это условный сигнал. Тут же оно распахнулось. Как и тетка Елена, Ефросинья Захаровна сначала отпрянула, а затем впустила меня в дом. Володя Иванов, Борис и Владимир Павловы остались на улице возле дома.
