Ослепленный мечтой о комфорте, измерял красоту жизни количеством модных вещей в квартире и числом «коньячных» встреч. Анатолий был не слишком разборчив в средствах удовлетворения своих потребностей. Накопительство любым путем, пусть даже безнравственным, становилось для него самоцелью. Возможно, к тому времени он еще не вступил, во всяком случае явно, в конфликт с уголовным кодексом, но такая тенденция просматривалась в его жизненной позиции. Однажды он рассказал, как его мать, работник сберкассы, приняла от гражданки облигацию трехпроцентного займа. Но, прежде чем оплатить ее номинальную стоимость, решила, как привыкла это делать, перепроверить по двум последним тиражам и несказанно обрадовала клиентку. Оказалось, в предпоследнем тираже на облигацию выпал выигрыш в пять тысяч рублей. «Я говорю: что же ты, мать, наделала! — заново переживая, стукнул Анатолий кулаком. — Не могла смолчать?» — «Со-о-весть, говорит, не позволила», — с пренебрежительной гримасой передразнил он мать.
У соседей по палате все заметнее нарастали раздражение и неприязнь к циничной философии приспособленца и ловчилы. Начинали стыдить его за нечестные приемы, за поиски лазеек в государственный карман. Анатолий искренне удивлялся: «А что тут особенного? Все так делают…» — «Далеко не все! Так поступают только паразиты, которые жиреют и обогащаются за счет общества». — «Ну, это вы зря, — обижался Анатолий. — Я же все-таки работаю, не тунеядец какой-нибудь…» — «Работа для тебя лишь прикрытие. Если бы у нас можно было хапать у общества, официально не работая, ты бы вполне обошелся без нее». Но все наши откровения мало действовали на него. Он просто меньше старался находиться в палате, чтобы не выслушивать «нравоучений», все чаще удалялся к «другу» в соседнее отделение, оставляя нам возможность возмущаться и негодовать между собой. Нет, так его не проймешь.
Очень хотелось нащупать какую-то тропку, чтобы пробиться к его разуму, — ведь человек же! — найти такие слова, которые вызвали у него хотя бы потребность подумать, поразмыслить над аморальностью своего существования, в конце концов, просто внести в душу сомнения. Не может быть, чтобы нельзя было вывести Анатолия из его блаженно самонадеянного состояния, этакого туповатого самолюбования.
Однажды пришедшего от «друга» Анатолия снова потянуло на философствования о том, как надо жить «красиво». С некоторым ехидством он заметил: «Вот вы все тут меня осуждаете за то, что стремлюсь к шикарной жизни. А между прочим, как-то «Голос Америки» передавал, что там у них чуть ли не у каждого по два автомобиля имеется. А я себе еще и на гараж не могу наскрести…» В палате нависла гнетущая тишина. Постаравшись удержать товарищей от взрыва негодования, я насколько возможно спокойным тоном спросил Анатолия, читал ли он роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?». Пропагандистских статей об идеологической борьбе он, конечно, не читал, а это все-таки — художественная литература. Увы, даже и не слышал. И я стал ему излагать, как один из организаторов миссии «недоброй воли» наставлял засылаемого в СССР агента. Наша задача, говорил он, воздействовать на мораль, нравственность советских людей. Каким образом? Наводняя их страну иллюстрированными журналами, фильмами с картинами великосветской жизни, мы побуждаем в них тягу к комфорту, к приобретательству, всячески насаждаем культ вещей, накопительства. Так они быстрее отойдут от общественных проблем и интересов, утратят дух коллективизма. Выдержав паузу после пересказа, я добавил: «По-моему, эта программа наших идейных врагов рассчитана как раз на таких, как ты…»
Увы, наше совместное пребывание в больнице скоро кончилось, и я с беспокойством думал, кто и как продолжит с Анатолием эти уроки мышления о нравственности. Скорее всего, никто. Судя по всему, ни в завкоме, ни даже в партийном комитете никогда ни у кого не возникало вопроса о том, какими мыслями, нравственными (точнее, безнравственными) установками «напичкана» голова их работника, каково его моральное кредо.
Возможно, мне «повезло» близко познакомиться с представителем столь откровенной, неприкрытой в своем цинизме обывательской мещанской философии потребительства. (В иных условиях он вряд ли бы так раскрылся в присутствии корреспондента.) Правда, Анатолий — начинающий хапуга, как я назвал его про себя, только еще подошедший к рубежу, за которым уже противозаконные действия. Хапуга, не успевший сформироваться в хищника. И окажись рядом человек с «комиссарской» натурой, с активным стремлением повернуть жизненный путь Анатолия в новый фарватер, его бы еще можно было спасти от дальнейшей деградации.
