После смерти даоса я сорвал шоры с глаз. Вспомнил то, что читал и старался забыть… Прочитал ещё в наших краях — вольнодумец-монах дал мне книгу на сутки, рискуя собой… За три сотни годов до рожденья Христа Аристарх говорил: необъятна Вселенная; шар Земли очень мал по сравненью с громадами звёзд; сфера звёзд на таком удаленье от нас, что пред ней сами звёзды — крупицы… И какой-то владыка кусочка Земли — или целой Земли! — может как-то влиять на гармонию мира? И на звёзды влиять? На гигантские массы огня, пред которыми наша Земля — как букашка пред судном Чжэн Хэ, издевательски названным „звёздным плотом“! Вот на Землю он может влиять: кровь, резня, а потом — лишь грабёж покорённых народов и грызня царедворцев за власть… А ведь страшно отбросить мечту! Вдруг солгал Аристарх? Вдруг легенды правы? Флот, поплывший на запад — спасительный шаг?.. Нет — обманчивый шаг! И рискнуть своим миром — и вашим, ставшим тоже моим? Не могу. Не хочу!.. А надежда была… И как страшно её убивать! Хотя знаешь: химера! — но так хочется верить! А расплата за веру — гибель тысяч и тысяч людей».
И ведь прав — как он прав! Все сказания — ложь… Символ блага — цилинь. Привезли, восхищались, говорили: великое знаменье. Сколько видел цилиней потом! Зверь из дальней страны. Необычный, но зверь. И какое тут чудо?.. Так и всё остальное. И великий поход в океан. Вместо общего блага, любви — истребленье и ненависть. Ад. Он избавил людей от кошмара, отрубивши могучие крылья орлу. Крылья алых, как кровь, парусов. И за это убить?.. Как же тяжко решать! В поединке всё проще: кто сильней, тот и прав. Только он дал мне меч — и, отбросивши свой, недеяньем взвалил мне на плечи неподъёмнейший груз — как Атланту в их сказках. И, как в наших — Пань-Гу, отделившему небо от тверди, и от тяжести ставшему трупом, из которого мир и возник. А из нас ничему не возникнуть!.. Вот за это его и убить. За орла, превращённого в жалкую клушу, — убить!
Я велел ему встать в середину и лицом обернуться на юг. Встать, как должен стоять император. Тут я мог ошибиться. Ритуал слишком сложен. Только, кажется, так.
Он с лукавой улыбкой взглянул на меня: «Ритуал? Театральность? Ну что ж. Вы же любите театр — да и я полюбил, живши в вашей стране. Эх, ещё бы красивых драконов, фейерверк! Преотличное зрелище б вышло! Правда, зрителей мало — но какие они! Повелители мира — и мы». Посмеяться решил? Да и вправду смешно. Здесь не театр. И нас двое. И играть не пред кем. Разве лишь пред портретами. Вечностью. Миром. И Небом. Мы вдвоём хоронили несбывшийся мир — и свершить это надо достойно. И свершим мы, как до́лжно.
И стучали сердца в унисон, и шагнул он, и встал, и взглянул мне в глаза — и в мгновенную вспышку огня на металле разящего когтя! Только не было вспышки. Нет, была — но, застыв в полувзмахе, исчезла — и клинок, так и рвущийся к крови, напряжённо дрожал на весу, устремлял мою руку вперёд. Но усилием воли и мышц я сломил его мощь и заставил склониться к земле. Несмотря на горящие взгляды Чжэн Хэ и Чжу Ди, на пылающий взгляд, устремлённый на юг — мне в лицо! Не хочу я его убивать! Шёл за этим, и должен — но так не хочу! И я крикнул: «Неправ ты, неправ! Если б в древние годы ты жил, если б спас миллионы, убив Чингис-хана — что, ты б тоже покончил с собой? Да гордиться тебе, быть прославленным в песнях, быть воспетым в веках! Или, если всё скрыто — самому понимать, что был прав».