И сейчас она ждала. Сидела на белой плоскости потолка и ждала. А внизу что-то происходило. Розовая тварь почему-то вдруг засуетилась. Нет бы заснуть гаду. А он суетится — тащит стул, зачем-то забирается на него. Прямо под ней. Ну что идиоту надо? Ну да это его дело. Ей то что? Если надо — всегда успеет взлететь. Что же он делает? Поднимает что-то — прозрачное такое. О боже — это она видела! Только со стороны. Смерть подруг — какая ужасная смерть! Она рванулась — но было поздно. Это прозрачное обрушилось на неё и стало стеной. Непроницаемой стеной. Она билась, пытаясь найти щель между стеной и потолком. Щель, хоть маленькую, самую маленькую! Но щели не было. Она старалась держаться у самого потолка — почему-то — она видела это раньше, когда гибли подруги — к потолку их стараются не прижимать, а выманить в середину прозрачной смерти. И те, кто держался, кто до конца оставался наверху — те иногда спасались. В центре же спасения не было. Была смерть — лютая смерть. И она пыталась найти щель — но напрасно. Неумолимо сжималась стена, и вот сомкнулась. И она в центре. Прочь! Вырваться прочь отсюда! Хрупкое тело её бешено билось в преграду — но бесполезно. А он начал скручивать пакет. Пространство сжималось. А стены! Такие прозрачные — но такие крепкие! А на них — клочья тел, растерзанных ранее. Это мешок смерти. И спасения нет. И вокруг — лишь скорбные останки. В угол! Больше места не оставалось — нигде. Преграда отделяла её от мира, от жизни и свободы, которые, казалось, были совсем рядом. Но так думали и те, к чьим скорбным останкам она сейчас прижималась — больше идти было некуда. И лапа нависла над ней, заслоняя весь мир. А потом сомкнулась, сминая тело. Писк — последний писк — и больше ничего. И не будет деток. И не стало жизни. Всё.
Он брезгливо вытряхнул раздавленного комара в унитаз и спустил воду.
Дерево. Золотым оно было, прекрасным. Мощный ствол освещало закатное солнце — и крону — уходящую в небо, с листвою — неподвижной в застывшем пространстве, с золотою листвой, озарённой небесным сияньем. Средь других возвышалось оно — исполином. Золотым, величавым, могучим. Средь зелёных — и тоже прекрасных. Но оно возвышалось над всеми, и червонного золота листья сами солнцем сияли на небе, красотой превзошедшие солнце. Свет небесный и жизни смешались, золотя очарованный воздух, и земля в этом свете казалась драгоценною плотью металла.
Ближе! Рассмотреть красоту, насладиться, коснуться! Он шагнул — любовавшийся ею. Посмотреть. И увидел. И не золото было в тех листьях, а пятна. Неровные, нездоровые. Это дерево было больным, и манящие листья не жили — входили во смерть.
Чудо-древо, прекрасное древо! Как сверкает оно красотой!.. Красотой умиранья, болезни, подступающей смерти, напряженья всех жизненных сил на последнем краю…
Отошёл он, и вновь — золотое сиянье — в глаза! И сияньем небесным казалось оно, озаряло весь мир — это дерево слало свой свет, умирая. Исчезая в последнем костре… И не видел он света — видел дерево в муке его. И предсмертный сияющий дар. И склонился пред ним — незаметно, слегка — и пошёл. И когда проходил мимо древа — отблеск света упал на него — золотой, говорящий: «Живи!» И казалось, качнулась листва — благодарно. Прощально. Безнадёжно.
И он шёл, и прохожим казалось — сиял. А внутри — разрушенье и тлен. И кто первым умрёт — он иль древо? И неужто на грани смерти всего явственней и неистовей красота?
И сколь мощным окажется тот, кто сумеет подобный накал пронести через долгую жизнь!
Цветы. Светом жизни сияли они и рвались в эту жизнь — всею нежною силой своей, белизной лепестков и дрожаньем тончайших тычинок, ароматом, струящимся ввысь, и росинками слёз, отражающих солнце и синь — и воздетые к небу кричащие корни. Мёртвый ствол оживал — белизной и пушистым сияньем, отдавая той жизни все силы, что мог, — только не было их, и иссохшие корни напрасно молили: «Воды!», — и торчали как кости, уже не одетые кожей. Но цветы всё ж в последнем порыве устремляли себя в небеса и не верили в то, что умрут.
«Так и мы», — грустный старческий голос нарушил закатную тишь — тихий голос, подобный закату. «Мы уходим, нас нет. Наши руки — иссохшие ветви, лишённые сил, наши ноги — обрубки корней, не способных держать, наши мысли — безжизненный шелест листвы, облетевшей с дерев. Ветер времени бьёт нас, круша и ломая стволы, выдирает из почвы. И мы сохнем, лишённые сил и лишённые тени надежды. Всё, что мы созидали, ушло, и мечты обратились во прах. И иссохшие, мы умоляем: „Воды“ — но безжалостный ветер несёт только пыль, и последняя влага уходит из нас с этой пылью. Как чудовищно чувствовать смерть, ощущать её всей каменеющей кожей и бесслёзно и жутко рыдать под безводным песчаным дождём, заносящим тебя на века!