«Вот — строитель судьбы! Как продумана жизнь!» Неуместность излишне-хвалебного звона — и появится чёрт. Чёрт — не чёрт — но мясистый затылок обернулся лицом, и профессор угрюмо спросил: «Сей восторг — обо мне?» — «Ну конечно: Ваш путь и труды…». — «Лесть? В каком качестве нужен? Оппонент? Интервью? Предисловие к книге? Неэтично, ребята…». Но, наверное, краска стыда, выражение лиц подсказало: не прав. «Ладно. Тему корысти замнём. Объясните восторги». — «Ваши книги: охват, эрудиция — даже просто объём: сколько толстых томов! Ваша жизнь — уж простите возвышенный слог — жизнь подвижника мысли. И семья: в передаче о Вас — сыновья и жена — идеал: захотели создать — и создали». — «Эх вы, шерлоки холмсы! По поверхности — выведать суть? Ну, а если тут Кант: вещь в себе?» По объёму, утробности голоса, мощи телес он настолько не Кант, что улыбка пробила почтительность лиц, да и он помягчел, крякнул: «Ладно, не Кант… Что ж: случайным попутчикам — исповедь. Верю: не для огласки. Жизнь моя — парадокс: добивался — добился. Устремлённо, настойчиво пёр напролом, волей, силой круша и творя. Впору щёки надуть. А внутри — пустота, круглый гладенький нуль. Обрученье с ничем». — «Ну а книги, семья?» — «А спроси обо мне: „Кто таков?“ — что б сказали?» Мы — названия книг, а Алёшка — статью в захудалом журнале. И тот вдруг засиял: «Молодец! — и, как будто нас нет — одному. — Ты поймёшь. Эти книги, тома — многотонный состав: скучно, мерно ползёт. Тащит груз. Расписанье. Маршрут. И вдруг бабочка — ввысь! Два-три грамма — живая душа — против сотни вагонов с цементом. И все взгляды, сердца — на неё. Так — статья: вдруг — внезапная мысль, две бессонные ночи — при обычно железном режиме — и рождается песнь — песнь души!.. Почему в захудалый журнал? Где б в лишённые слуха года взяли песнь? А тем лестно: столичный профессор, напечатали б всё… Вот что выше томов, выше жизни-системы: миг паренья души. Почему остальное бескрыло?.. Столько лет и трудов… Эрудиция. Систематичность… Да к чертям бы их всех! И семья, чёрт возьми!»… Он замялся на миг, а потом испытующе, жёстко — словно сдвоен в глазах пулемёт — так проехался взглядом по нам — аж мурашки пошли — и зловеще шепнул: «Да, меня понесло. Но раз в жизни скажу. Вам же — тайну хранить. Это — исповедь, можно сказать. Есть вопросы?» Он сидел, нависая громадою плеч и лица — и давили глаза — и мы жалобно пискнули: «Будем молчать!» — и под пыткою только б открыли слова. «Сыновья и жена?.. Скукотень. Всё добротно, рутинно… Никак. Вроде груды моих фолиантов. Но был миг — в нарушенье всего! Ночь любви — ярче тысячи солнц! — и мой истинный сын… Важно ль, с кем и когда?.. Но в законных — всё то же: многотомье пропитанных пылью пустой эрудиции книг; их труды и их жизни — перепевы мелодий отца, эшелон с пустотой. Сын любви — словно бабочка, искра, болид: жизнь — неправильна — несколько песен, стихов — и за них — сотню б правильных жизней!.. И уж мелочь — но просто смешно: горнолыжник я был неплохой. Но прославило фото с паденьем, облетевшее мир. Безымянно… Но я — и в паденье, подобном полёту. Всё добытое потом — ничто. А случайность, ошибка, порыв — звёзды в мраке без дна. Прямо антиурок: ляг на печку — свершится само. Не пашите, не сейте… Не согласен! Нечестно!» Мощный рык потряс зал, развернул ряд голов в направлении нас. Он смущённо притих, а потом — шёпоток, слишком тихий для этакой глыбы: «Мне, трудяге — специально, умело — плевок — прямо в суть. Что — урок? Лечь на печь — и удача примчит? Я не верю, не верю! — и, хоть шёпот — но крик, — да, конечно: бездельник, любимец удачи. Он не пашет, не сеет — кто-то даст: от двоюродной тётки — мильон. Ну а если весь мир: все не пашут, не сеют… А мильон — от кого?.. Автоматика в будущем?.. Каждый, ноги задрав, возлежит на печи… Ладно, тему замнём: не фантаст. А простой богословский аспект: все, поверив, решат не трудиться. Будет манна с небес и всем — рай… Экий гаденький рай!.. Не хочу!.. А попал. Всё достойное в жизни — результат не работы, а глупой удачи. Прямо Моцарт с Сальери — только слиты в одном. Не травить же себя!» И тут я: «Извините, но в основе — Ваш труд. Вспомнил кто б про кудыкиногорский журнал, не имей Вы регалий, трудов? Как хотели украсть, не сослаться лет так двадцать спустя! Как Вы дали мерзавцу: морда — в кровь! А кулак — Ваши званья, труды. Честный пот… А ещё Ваша смелость. Уж простите — не льщу. Но „король математиков“ Гаусс не посмел усомниться в постулате Евклида публично. В разговорах и письмах — посмел. А что толку? Лобачевский решился, и слава — ему!.. После многих годов непризнанья, издевательских отзывов, гнусных насмешек… Вот такое сравненье — и подвоха в нём нет… А с поэтом — сынком?.. Как страдал без отца! И оттуда — надрыв, нервность песен, их щемящая душу тоска… Почему их и лю́бим… Базис — Ваша семья. А уж Ваше паденье… Понятно ежу». Я слегка разошёлся, щёлкнул пальцами… Тяжесть хуже свинцовой плиты придавила плечо. Рык — внушительный, тихий: «Полегче!»… Покраснев, я шепнул: «Извините!.. Я по поводу лыж: не попасть Вам в те горы без уменья. Труд и пот». Колыханье телес от смешка: «Что ж, неплохо. В аспиранты решите — возьму. Кстати — новый случайный успех: во внезапной беседе — интересный подход. А ведь с рядом известных персон говорил… Без конкретики, правда… Труд и пот… Хорошо!» Он размяк, подобрел… Только вдруг — мефистофельский профиль — и Алёшка с ехидным шипением: «Нет!» Поворот головы и увесистых плеч: «Нет? Что — нет?» — «Богословский аспект, говорите? Так представьте, как Бог — мыслью, потом, трудом — создавал этот мир! Красота и гармония. Рай. Скукота!.. И внезапно, в порыве создал соигрока — не безмозглую шашку, болванку — а противника — дьявола, проще сказать. Сразу жить веселей! Захотел бы — прихлопнул, как муху. Ан, нет! Непутёвый — а всё же любимый!.. Кстати — есть перекличка с кудыкиногорской статьёй!.. Ладно…», — усмехнулся, чиркнул спичкой — и с лёгким запахом серы исчез… Нет, конечно, ушёл покурить.