Только как-то затих разговор. Ничего не сказали. Да и что тут сказать?
Ирине Ивановне Софроницкой
Старушке было девяносто восемь. И тех, кого нет, становилось всё больше, и к ним постепенно присоединялись иные, которые далече… А как они собирались у ёлки! Горели свечи. Звучали стихи. И старушка — тогда моложе, а когда-то — намного моложе — говорила слова. И от них становилось теплей. Только мчались года, выносилась за ёлкою ёлка — целый лес! — а потом как-то ёлок не стало. И хозяйке гости уже не по силам, и гостям: кто постарше — непросто, а кто помоложе — хотя тоже — за шестьдесят, — порой просто лень. И усталость. А одной ставить ёлку уже не хотелось. Дальше — болезни, няньки, слепота. Приезжали, навещали: скажут несколько слов — и прочь!
И вдруг — ёлка. Не видна — но пришедший, принёсший в горшке, дал коснуться — и она ощутила колючую хвою. Лёгкие гладкие шарики — на маленькой ёлке — почти невесомы — прикасались к руке — чуть прохладны — и, казалось, звенели — колокольчиками надежды. Словно сыпался лёгкий снежок, — и поляна, и ёлка, и горящие свечи — всё звало: «Приходи!» И уж поданы сани — и он ждёт — тот, желанный, любимый!.. К нему!
И пришедший смотрел, как бледнеет старушка, как она прижимается к ёлке — и уходит туда! …Нет, не надо! Он схватил её руку, прижимался руками, губами, душой. «Оставайся, здесь ждут! Любят, помнят, зовут. Ты нужна!» А рука холодела. Колокольчики звали: «К нам, сюда!».. Нет, не надо! — и он плакал — и слезинки коснулись руки. И рука задрожала. Сначала — от влаги, потом — от тепла, от услышанных слов. И исчезли поляна, снежок, колокольчики, зов. Был лишь тот, кому в мире нужна, — и весёлая ёлка — не на снежной поляне, а здесь — в мире жизни, где помнят и ждут. Колокольчики — позже, когда-нибудь — но не сейчас. Они есть — значит, там тоже ждут. Но сейчас — буду с теми, кто здесь.
И ещё были ёлки.
А спустя много лет: над плитой в Новый год — искры звёздных огней на заснеженной ёлке, голоса колокольчиков: «Ждёт! Верьте, знайте: Он ждёт!» То ли ветер, то ль юный ликующий зов, чем-то очень похожий на голос старушки. Ну, а впрочем, не слышал никто… Новый год. Только ёлочка, ночь и плита. И надежда, что любят и ждут.
Она ждала. Ждала темноты. Свет был её врагом. А в темноте… О! В темноте! Затрепещут прозрачные крылышки и легкое тело её тихо заскользит в воздухе… Еда. Вот она, рядом. Огромное, неуклюжее тело, покрытое мягкой розовой кожей. Одно движение, один лёгонький укол — и живительная влага польётся в её изголодавшиеся недра, влага, так необходимая для того, чтобы род её не прервался. Отложатся яйца, и вновь полетят тучи таких, как она — её потомков. Но нужна пища. А это опасно. Огромное существо, с виду такое неуклюжее, порой умеет проявлять поразительную ловкость и быстроту. Сколько смертей она видела! Сядет её подруга на розовую губчатую поверхность, вонзит хоботок свой, и только приступит к трапезе, как вдруг — удар! И нет её. Остается лишь изуродованное, смятое и растерзанное до неузнаваемости тело, которое громадная розовая тварь небрежно отшвырнёт прочь. И конец её роду. Не будет яичек, и не полетят маленькие комарики — плоть от плоти ее. Но она — она видела смерть. И потому была осторожна. Лишь во тьме летела она за добычей. И тогда руки гигантского существа утрачивали свою меткость, и било оно куда попало, и вскакивало, и ругалось — но потом в конце концов засыпало. И вкушала она тогда заслуженную пищу.