Тут, прервавши рассказ, она встала — и, дрожа, как струна, женским голосом, но по-мужски — как, наверно, читал лейтенант — начала:
И такие и боль, и отчаянье в звуках! А она, опустившись на стул, продолжала — голосом, постепенно переходящим в обычный: „И запомнила стих — непонятный и странный. Но в нём сила, и мука, и страсть!.. Про Тристана с Изольдой узнала потом, через долгие годы. И про меч между ними. Долг и чувство. Он об этом сказал — и она поняла. И я тоже — сквозь таинственность слов“. И представил: землянка, тусклый свет, книжный мальчик, заброшенный в бездну войны, — и такая же книжная девочка — и разумны и взрослы, и юны и глупы, — и толедские страсти, и Тристан и Изольда — и меч между ними, и зелёный шатёр с пеньем птичек, — отвлеченье от этого жуткого мира — и удар этим самым мечом — потому что сказала она: „Он ушёл — резко, быстро. И как Лиза хотела рвануться за ним! Но сдержала себя. А вот я не сдержала. Не тогда, а чуть позже, в ночи. Я ведь, я виновата во всём! Не смогла защитить. И такой внутри стыд! И с особой любовью, с надрывом, я ласкала любимого мной — и он чувствовал горе — и меня утешал! Он, без ног и с обломком руки! И считал, что я плачу от скорой разлуки — и твердил: „Не забуду тебя!“ И ему, как и всем — похоронку!.. Ладно, к чёрту меня! Лучше буду о Лизе. Лейтенант? Он вернулся не скоро — когда Лизу неделю уже, как отправили в тыл. По раненью… Слава богу, что ранило. И ещё, слава богу, — не сильно. Больше он не являлся. И что дальше — не знаю. Но надеюсь, что живы… Хотя счастливы вряд ли… Вам же, вправду, спасибо — хоть за Лизу себя буду меньше корить. Сняли камень с души — хоть один. Хорошо, когда есть, кому слово сказать!“