„А ведь я чуть не стала, как Лиза!.. Первый мой! Как любила его, как жалела! И как ждали они — санитарки, медсёстры — с содроганьем, с восторгом, с уваженьем ко мне — что я стану женой инвалида! И хотела я стать — только что-то держало. Не давало сказать нужных слов. А он тоже не мог. Потому что хороший и совесть имел. Не хотел навязать мне обузу. И рвалось у меня с языка — но никак… Комом в горле вставали слова — и — молчок! И ответная тишь. Да проси я сама — трудно было б его умолить — хоть и сам больше жизни хотел! Умолила б, смогла б!.. Не возникли слова. Муки родов — и пшик. Может, сдрейфила просто? Не решилась взвалить этот груз? Быт, уход за безногим. Доказать не могу — ни себе, ни тем более вам — только нет! По природе я — медик — и подобных забот не боюсь. Ощущала другое: не мой путь. Не такими, конечно, словами. Ощутивши же: мой! — головою, как в омут! А ведь страшно-то как… Из любимиц — в изгои! Санитарки и сёстры — будто каждую — мордою в грязь! — обманула и плюнула в душу. И такие презренье и злоба ко мне! И я знала: так будет. Но шагнула — ко второму и дальше, потому что иначе — никак! И опять была ночь — пострашней всех ночей — и той ночи, когда я прощалась с ногой — и когда отдавала себя в первый раз, и… — были, были страшней! Но об этом потом — может быть…“ Резко стиснула руки — и с усильем продолжила: „Да какая тут ночь! Промежутки то ночью, то днём, чтобы спать. Остальное — работа. Больше б, больше её — отвлекает от мыслей!.. Боже, что я несу! Ну, простите, ну ляпнула сдуру! Лучше меньше, конечно — меньше бедствий, истерзанных тел. Но в свободное время… Как же трудно решиться! Всё сломать, зачеркнуть. Да к тому же — письмо. И какое письмо! Он не мастер писать — только сколько души и любви! И надежды, и веры в меня — хоть нигде не звучавших впрямую — чтоб меня не подталкивать к браку, чтоб на жалость никак не давить… Что скривились? Полагаете, ментор хороший попался ему — вроде этого гада?“ „Ментор“… Слово какое нашла, а ещё говорит, что неграмотна!.. „Научил незаметно, ничего не прося, влезть в доверье — и добиться того, чтоб сама попросила!.. После случая с Лизой на мгновенье подумала так. И стыжусь до сих пор. Прочитала письмо — сотый, тысячный раз! И увидела те же слова, что он мне говорил, ничего не прося. Чистый, честный, хороший. И такого предать!.. Только этот анализ — потом. После Лизы. А читая тогда, поняла: ко второму нельзя. И к другим — к тем, кто будут — я уже осознала, что будут: жалко, жалко их всех! Но смотреть лишь и выть, ощущая бессилье помочь! Потому что есть строки — мои: „Каждый миг вспоминаю. Люблю. Без тебя не могу. Умоляю: возьми меня замуж!“ И уже собиралась послать — через боль, через жалость к другому! Не решалась, металась. Билась птицей в стекло — и не выбить!.. Разбиться! И разбилась — и адрес написан — и наутро пошлю — как себе приговор — и исполню сама. Невозможное — прочь! Хоть страдают они, мне — лишь плакать и выть. Помогать, как другие медсёстры. И металась три дня — жутких дня! Всё решалась: наутро пошлю! И никак. Ненавижу откладывать дело! Если делать — так сразу. А сейчас не могла… И вот тут — эта мысль: схоронить! Написать, что убита. Да, меня потерял. Но — война. Как у всех. Без обиды на гнусную тварь, на иуду! Обижаться — так лишь на судьбу… И схватила листок, и — вперёд! А потом порвала — тот, где я — капитан. Резко, зло порвала. Вымещая всю злость — на себя, на судьбу — на него, кто так любит меня!.. Даже так! А потом, вся в слезах, вылив боль — хоть не всю — слёз не хватит, чтоб всю! — написала опять. Подписалась сержантом, как есть… Не собой! А своё, где „Люблю“ — порвала. И уже не со злостью. Со скорбью. А его, где любовь и душа — сохранила… Как и письма других… А потом — как ударило: если проверят? Обнаружат фальшивку, подлог, выдаванье себя за другого. Наказанье? Плевать! И вообще: по закону — наказывать не за что. Не измена, не трусость. Не воинское, не государственное, не уголовное преступление. Дополнительный стыд? Да! Но страшнее другое: ему сообщат. Он узнает: его предала. Не могу!.. И уже от души отлегло. Не смогу написать. Значит — замуж — и всё… А потом, — ну за что же мне ум? — вот и впрямь наказание! — поняла: написать от умершего. Похоронку от трупа! Разбираться начнут, а вопросы — к кому? А от трупа писать… Прямо холод в душе. Но раз надо — пишу. И слова отыскала. А потом каждый раз находила другие слова. Да, непросто всё это. Находила пути. И их поиск порой заглушал боль души — чтоб потом она била сильней! В общем, с письмами тоже непросто, но зачем говорить о деталях? Дело в сути. Лгала. Хоронила себя. И ещё — интуицией, бабьим чутьём — выбирала, наверное, тех, кто поверят, не начнут уточнять, писать в госпиталь, по инстанциям лезть. А таким лгать страшнее вдвойне!.. Эх, была б поглупей! Не пришла б эта мысль — сотворить себе гроб — хоть в словах — я б не сделала шаг. Не шагнула б от первого — прочь!.. Обмануть: дать надежду — и подло предать? Всё равно предаю — только так, чтоб не знал, чтобы верил: „любим!“ — пусть за гробом… И теперь — схоронила себя — в первый раз! — и всю прошлую жизнь. Зачеркнула к чертям! Головою и впрямь — словно в омут. И к второму я шла, уже зная, что буду любить — и предам. И всё ж буду любить — до последнего дня!