И я слушал про Лизу — и жизненный опыт, ощущение хрупкости, боли подобного типа людей — и любовь к ним, и жалость — натолкнули на мысль: „А ведь Лиза могла понимать!“ Я чуть слышно шепнул — но она услыхала и воскликнула: „Да! Да — могла понимать!“ — и чуть тише: „Был момент: шла в деревню к…, — замялась слегка — как бы это сказать…“ Я кивнул: „Успокойтесь. Не надо деталей“. Благодарный ответный кивок. „Ночь, темно — но дорога видна. И вдруг — всхлип. Где-то спереди сбоку. А потом, хоть негромкий, но крик — и с надрывом, отчаяньем, болью: „Ну за что мне такое, за что!“ — и фигура рванулась к дороге. У меня уж — рука — к кобуре. Выходили из части — оружие брали: места неспокойные. Но увидела: Лиза. И она увидала меня. Прямо взглядом ожгла. И бегом — мне навстречу — и мимо — по обочине, спотыкаясь о корни, увязая в грязи — чтобы воздух в себя не втянуть, осквернённый дыханьем моим, чтоб себя не запачкать, коснувшись меня!.. И догнать её надо, догнать, рассказать, что была за стеной, что услышала гада, что немой растерялся, не всё написал — пусть напишет, пусть сверит она с тем, что я расскажу. Не захочет со мной говорить? На колени упасть — или силой заставить послушать! И рванулась уже — догнала б — я быстрей и сильней — и нога уж давно перестала болеть — но застыла на месте. Ждёт он, ждёт — он, любимый, родной — а сейчас задержусь — иль совсем не приду! С Лизой — это надолго, а в запасе лишь час — и бежать на дежурство А он будет считать: всё — забыла, отбросила, словно огрызок — кому нужен такой!.. И пошла я к нему, удаляясь всё дальше от Лизы. И потом не решилась уж к ней подойти… И ведь это не всё. Уж затих её топот — давно уж затих — но я вдруг замерла, осознала: он, любимый, родной — понимает: война. Задержали: приказ, операция срочная, эшелон с ранеными, заменить на дежурстве кого-то… Он же сам воевал — сам всё знает. Да, посходит с ума — но и раньше бывало — всё по тем же причинам… Тяжело объяснять, видеть, как он изводит себя, но — война. Служба. Работа. И сейчас, для спасения Лизы — могла б. Только поздно. Догнать не смогу. На пустынной дороге смогла б объяснить. Средь сестёр и врачей… Да посмела б я вякнуть — тут бы, Фёдора не испугавшись, объяснили бы мне, кто я есть. И что было б потом, и что сделал бы Фёдор, и что стало бы с ним… Боже мой!.. Упустила мгновенье — и всё… И поймите: тогда на дороге я почти подчинилась порыву — без анализа, просто по-бабьи, от души! А потом уже — годы спустя — очень долгие годы — вдруг подумала как-то: „А ведь Лиза поверила в чём-то немому. И себя укоряла за веру, за сомнения в этом…“ Ой, простите — чуть не вырвалось резкое слово — скажем просто — мерзавце — и сомнения крепли — но свернуть не могла — и инерцией гнало её, как под поезд, — с разбегу!.. И я думаю, поезд проехал по ней“.
И мне стало до боли жаль Лизу — и хотел я сказать — но она продолжала — и прямо моими словами: „А ведь Лиза могла обратиться к немому! Уточнить. И он всё б рассказал. Только — книжная девочка — стыд, что могла усомниться в несчастном, в искалеченном, в добром и мудром, говорящем такие слова! — и поверить навету. Как в глаза посмотреть? В эти лживые наглые буркалы — жаль, не выжгло их к чёрту — уж простите, но жаль! И как девочку жаль! Молодая и гордая, глупая — несмотря на культуру и чтенье стихов“. Я добавил: „Скорей, от культуры и чтенья стихов“ — и она, подтверждая, кивнула.