И на мгновенье умолкла лира, и все глаза устремились в Аид — на Хирона. Но лишь на мгновенье. Вновь ударил по струнам титан, и, захвачены звуком, отвернулись глаза от Хирона, и прекрасная музыка снова разлилась по Земле обречённой. И вот — сменился ритм, угрожающим стал и тревожным. И в норы забились звери, и завывание львов и волков — тоскливое, безнадёжное — вторглось в музыку. И уже не качались на ветках дриады — в древесные тела забивались они, в самую глубь, и дрожали от страха. И камнем падали птицы с небес — птичий град бил о землю — и плакали птицы.
А титан возвышался, могучий, и гудели титановы жилы — всё грозней и грозней били звуки, и Земля сотрясалась от боли, и кричала, и страшные вихри вырывались из бездны глубокой — Бездны Вихрей под Тартаром тёмным — бездны той, где скрываются корни всего сущего — мощные корни. И Аид сотрясался, и Тартар, и, смешавшись в кровавую массу, извивались во мраке титаны, и кричали, и вихри кружили, и сквозь щели ударили в небо — прямо в ноздри коней Гелиоса. Задрожали могучие кони, повернули — и Солнце помчалось вспять, а вихри во мраке хлестали — по богам, по земле, по титанам — всё кружилось и билось, а лира всё грозней и грознее звучала, и Земля, содрогаясь, рыдала. „Нет!“ — кричали титаны, и Гея „Нет“ кричала — но их он не слушал — он играл, и титановы жилы, извиваясь от боли, кричали: „Нет!“ — и всё же играли послушно — все кричали — один был безмолвен.
Да. Один. Хирон. Вихри били во мраке Аида, и метались несчастные тени — среди тьмы и сплетения вихрей. Но недвижная глыба стояла во мраке — чернее, чем мрак. Хирон. Он стоял — неподвижно и молча. Всё было сказано. Теперь — лишь ждать. Конца. Смерти. Не было горя в его лице, не было скорби. Лишь спокойствие и достоинство. Величие — перед смертью. Он стоял — чёрной глыбой. Тень. Всего лишь тень. Но вихри не смели коснуться его. Не смели. Пока — не смели.
Чем всё кончилось, спрашиваешь ты?» — хотя мальчик ни о чём не спрашивал. «Чем кончилось? Предательством, разумеется. Гее захотелось жить. И она предала своего сына — как предавала и Урана, и Крона. Мать-Земля! И разверзлась пещера в её недрах — поглубже, чем Тартар — и туда провалился могучий, и сомкнулись тяжёлые своды. Он играл — и во мраке подземном, и гудели титановы жилы — он играл, он играл — но напрасно. Злые мхи покрывали пещеру — злые мхи, пожиравшие звуки — и играл он, и струны гудели — но тонули все звуки в пещере — в моховом, безнадёжном покрове.
На Земле ж всё затихло, и Солнце вновь вернулось, и боги обратно на Олимп поднялись, и закрылись дыры в небе и чёрные вихри возвратились в кипящую бездну, и расщелины в Гее закрылись — всё вернулось обратно на круги, по которым течёт и поныне. Всё вернулось, и тени в Аиде вновь кружились толпою безгласной — лишь одна не кружилась — стояла — чёрной тени склонённое тело возвышалось во мраке Аида. То склонился Хирон непреклонный, долг последний воздав исполину.