«…А теперь, когда умер — может, вправду люблю — потому что несчастнее всех!» …Кто несчастнее всех — он, она?.. Не спросить… Не узнать. «Потому не искала любимых. Совесть всё-таки есть! Что — искать их, скрывая от Феди — или умоляя помочь? Я предам его этим. Не искать — их предать. А искать — так его. Так и так — предавать! Каждой ночью читаю вину. Писано шрамами на животе». — «Он специально?» — «Да вы что? Он о шрамах забыл! Если б знал, что мучительно мне, — закрывал бы одеждой. И всю боль ощущал бы опять, закрывая. И я делала вид, что не вижу, хоть всегда — как хлыстом по глазам!» Я поёжился зябко, представляя их вечер. Почти каждый. «Не ищу — предала. Так и так — предала! Письма сжечь — пять минут — а любовь не сожжёшь! И сжигать не хочу!.. И предательство тоже не сжечь. Как увижу тележку с безногим — ухожу поскорей: вдруг один из моих? И узнает меня. Вы ж узнали! Или я вдруг узнаю — почувствую сердцем? И что делать тогда? Всех люблю — под повязкой и без — и как плохо им всем — и мне с ними! И без них!» И опять — чтоб отвлечься — уже выжат совсем — философски-дурацкая мысль: вот любовь — словно бог, что в трёх лицах един — нераздельно — хоть не верю в него! — только — таинство, как говорят. Так и здесь. И как тяжко от этой любви!.. И ещё одна мысль. Как, кого-то любя, остальных не предать? Не забыть, что, спасая одних, мы порой убиваем других — или раним — в привычной, обыденной жизни. И ведь так постоянно — и редко кто помнит о том! И подумал внезапно: «Не любовь. Может, жалость?» И спросил. И язвительно-резко — ответ: «Хорошо б на пиру у Платона рассуждать о любви!» …Взгляд невольно скользнул по столу с одинокой и всё ж не открытой бутылкой. «Обсуждать, что такое любовь, толковать так и этак. Очень мило и очень приятно. Очень мудро порой. А я просто люблю! Называй так ли, этак — я люблю — вот и всё. А меж нами — мечи — и изрезана вся!» Так, рванувшись из топи высокоучёной беседы, продолжала — сначала с надрывом, потом — просто с болью — страшнее надрыва.
«Так и воешь, кричишь в беспросветной ночи — разумеется, молча. А вот тут не смолчала — к сыну ездила я — и, приехав, в истерике билась — первый раз за всю жизнь. И как врезала Феде с размаху: „Он не нужен тебе! Не твой сын — и тебе наплевать!“ …Не считала я так! Но по-женски, по-бабьи… Он — другой. Он слова принимает всерьёз. Скажет — лоб расшибёт, но исполнит. Потому обещает, подумав. Оскорбляет и бьёт — так всерьёз. И хоть жизнью готов отвечать… И ответил почти, и свидетели — шрамы!.. Сколько б я ни молила прощенья за эти слова — он, конечно, сказал, что простил — нет, жалея меня, проорал! — но, конечно, запомнил — хоть тогда не сказал… А вот ночью кричал! Он кричал: „Врач — не бог: ошибался не раз — не по силам задача, чего-то не знал. И учился над гробом — и других обучал. Да, бывает — не часто — бог иль чёрт хитроумней меня — но учусь — хоть на трупах учусь — и других обучаю, чтобы меньше гробов! Только здесь-то всё знал! Из-за нервов поганых сгубил человека! Из-за склоки семейной! Не прощу я себе! Не прощу!“ И — как будто ко мне, хоть не видел меня, хоть то сон или бред: „Не терзай ты себя, не терзай! Ты устала, ты женщина, плохо тебе. Сорвалась? Ну, бывает. Ты и так слишком долго терпела. Это я не сдержался, ответил. Виноват. Ну прости…“. Как-то тихо и мягко. А потом заорал: „Я — отличный хирург! Я — здоровый мужик! Я подкову согну, за столом простою дольше многих! И меня — пожалеть! Ты! Ты меня пожалела — как без рук и без ног!“ Он кричал — мне кричал — и нельзя разбудить и ответить — не простит! Ни себе и ни мне. Да и что тут сказать? Это правда.
„Почему надо стать обожжённым, убогим, больным? Почему я, здоровый и сильный, не стою любви? Я, спасающий жизни, чёрт подери!“ Первый раз — про спасение жизней. Так — работа и работа. Морщился, читая у журналистов подобные фразы… О конкретном больном мог сказать, констатируя факт: спас — не спас.
А кричал он, кричал: „Да, живот залатали — здоров. Вот лежал бы калекой, кормила бы с ложечки — тут и любить! Не хочу! Не желаю!“
…Наяву никогда б не сказал. Но сейчас — полусон-полубред. Он кричал, майку рвал на груди — и, сквозь треск матерьяла — плач и скрежет зубовный. Я сейчас понимаю: итог подводил. И себя не утешил в итоге.
А потом замолчал. Исказилось лицо — такой болью и мукой, что рванулась к нему, обняла — всею силой любви — изменяя им всем в этот миг! И открыл он глаза — что он чувствовал — явь или сон? — и в глазах — ужас, счастье, любовь — но потом — отвращенье к себе — и отчаянный крик: „Нет!“ …И вот тут-то он умер. Мгновенно. И никто бы не спас — разве только он сам, будь он вместо меня».
И рыдала она, и не мог я сказать ничего. И как Фёдора жаль!.. И как мне не простил бы он жалость!