И я плыл в Мугудушу — и Франческо со мной — чтоб увидеть неведомый мир. Всё ж учёный, поэт. Но ещё, вероятно, — жалея меня. Видел: я изнемог, я один — и решил пожалеть, не сказав мне о том. Принял дар я, не смог отказаться: ослаб. Может, лучше б погиб при защите Софии? Там бы искренне кто-то оплакал меня — как и всех, кто погиб. Но живу — и плыву — и доплыл — и нашёл в Мугудушу письмо: обещанье приплыть через год или два. Для захвата иль вновь для разведки? Не знал. Слишком важный секрет. Не доверен письму. Лично мне не сказал — не дождался меня. И я ждал. А потом… Слухи, слухи дошли — на арабских судах — как бесплатный товар — я б все деньги отдал, чтоб его не купить! Император был сброшен конём — старой клячей Тимура, подаренной сыном того… Через множество лет лучший конь станет клячей… Как я! Но Чжу Ди почему сел на клячу? Как посмели дарить Сыну Неба одра? Нет ответа. Но, коль слухи правы — значит, всё же судьба, всё же смерть от Тимура… От меня! Конь — подаренный мной! Драгоценный рысак, взятый в схватке у знатного турка — вместе с сорванным с тела кинжалом и дамасскою саблей, едва не рассёкшей меня пополам. Как блестели глаза у Тимура, когда я, изогнувшись в поклоне, под горящими завистью волчьими взглядами свиты вёл к нему скакуна!.. Потому-то и смог я потом угостить его ядом! А теперь яд вернулся ко мне. Через гибель Чжу Ди… Мой ли яд? Мой ли конь?… Я не знаю, не знаю! И мне не узнать! И виновен ли конь — иль всё вместе сошлось?.. Направляемо чьей-то рукой? Может, тоже какой-то печальный поэт, неспособный создать свою жизнь, неизвестный почти никому, управляет делами народов и стран? Вот достойный и друг бы, и враг. Только нет его — видимо, нет. Просто воля Небес… И событья — одно за одним. От паденья с коня Сыну Неба — болезнь. А за нею — пожар. Пламя грызло Священный Дворец, он пылал и кричал, как София во сне, — вот чем вызван был сон! Я спасал — но не то я спасал. Чудный город — но всё же не свой. И, спасая, сгубил: Сына Неба, державу, мечту. Вместо моря, больной и усталый, император пошёл с миллионом солдат на монгольскую армию, в степь. Бесконечная ловля врага, бесполезная гонка в степи. Ну куда им догнать степняков? И он умер — император Юнлэ — властелин кораблей, не отправленных в море, властелин, понапрасну пославший меня. Я виновен во всём! Получи он доклад — и не в степь бы, а в море отправил войска — и весь мир — весь осмысленный мир — был бы наш! А теперь… Флот забыт, капитаны — в опале, «престарелый чиновник» Чжэн Хэ — а ему пятьдесят! — грубо вышвырнут с флота — ремонтировать в бывшей столице дворцы — вот судьба властелина морей! — ну а мне возвращаться нельзя. Тоже будет опала — иль казнь. И я здесь, я в тоске — и бездонна она! Все тут как-то живут — жён, детей завели — только я — никого. К ней вернуться бы, к ней!.. Не вернусь. Никогда. Да, сейчас возвращаться смешно. А в те дни… Я — живой, из спасённой страны — пусть не мной — но я бился, как все, мог погибнуть — случайностью жив — мог таким я вернуться к пруду — и махнуть рукой лебедю мог — и увидеть её. Может, просто стеснялась она? Чистый девичий стыд — что есть чище, светлей… и глупей! А ещё глупей я: мир прошёл — а в любви — как юнец. Как безмозглый юнец! Я, способный обвить языком, как удавом, — водоноса, эмира, купца, сжать в железных объятьях, задушить их словами, подчинить их себе, отворить обаянием многие двери, не теряющий голову в самых опасных делах, находящий единственный выход… А тогда ничего не нашёл. Потому что отбросил броню, был открыт, чист и слаб. Как в раю, говоря их словами. Получил себе ад!.. Это всё осознал я сейчас — когда поздно всё, поздно! Сколько лет… Сколько чад у неё? И не вспомнит меня. И зачем? И всплакнула б, узнав, что убит? Улыбнулась, узнав, что живой?.. Да ни так и ни этак. Просто ей всё равно.