Телефон… Я включил телефон — сигнала не было. Ну что ему надо? На небе ни облачка, лети сигнал через море и леса. Выключил, убрал в карман, прислушался. Да, не кажется, это не ветер свистит, я слышал явный треск мотора. Ага, вот он. Черная точка надвигалась на меня по озеру, увеличивалась и вскоре превратилась в снегоход. Им управлял мальчишка, по виду старшеклассник. Подъехал, остановился, заглушил мотор.
— Привет, — сказал я. — Классная машина!
— Батин, — сказал парнишка. — Он рыбу ловит, дал прокатиться.
— Сам из города? — я кивнул на противоположный берег.
— Ну, — услышал я в ответ. — А вы в Митяевке живете?
— Да, — я был рад, что парнишка знает нашу деревню. — У бабы Маши.
— Знаю, — сказал парнишка. — Это на краю. Наш дом рядом. Мы сюда раньше летом приезжали.
— А почему перестали?
— А че тут делать? У бати машина, мы можем за грибами или покупаться в любое место поехать. Продаем мы дом, да никак продать не можем.
— А что так? — меня почему-то это очень заинтересовало.
— Дед Иван все к рукам прибрал. Вернее, его сын, Митяй. Покупателей отваживает, пугает. Митяй в нашем районе опер, так вся деревня под ним. Сам он раз в месяц приезжает, за огурцами с помидорами, да за деньгами. Ходит по деревне пьяный, будто за порядком следит.
— За деньгами? — удивился я.
— Ну, — парнишка сплюнул. — Он половину домов в деревне купил, да дачникам сдает. Говорил, что купит наш дом, да такую цену предлагал, что батя его по матери послал.
— Ничего себе, — я был ошарашен. — А я думал, что дед бедно живет.
— Бедно, — согласился парнишка. — Митяй ему ничего не отстегивает. Говорит, что старому деньги не нужны, помирать скоро, пусть лучше грехи замаливает. Дед этот терпеть не может алкашей. Дедов брат был алкаш, мотоцикл его утопил, с тех пор и ненавидит. И Митяя ненавидит, но ничего поделать не может. А вы сами не из Москвы? Говорите как-то по-московски.
— Из Москвы, — подтвердил я. — Застрял тут на зиму.
— Застряли… — парнишка задумался. — А то садитесь, я вас мигом в город отвезу.
— Спасибо, — я покачал головой. — Поживу тут до весны, дела у меня.
— Какие тут дела? — усмехнулся парнишка. — Ну, как знаете. Я бы с ним один в деревне не остался.
Он отвернулся, завел снегоход и исчез в облаке снежной пыли.
В окно постучали.
Спал ли я? Не знаю. Стук я услышал с закрытыми глазами. Полежал, прислушался, — тихо. Я открыл глаза, посмотрел на окно, через которое лился свет лунного серпика. Силуэт оконной рамы темнел на полу. Я тронул экран телефона — два часа ночи. Показалось? Я встал, подошел к окну. Луна освещала сарай, почти занесенный снегом забор, чернели ветки старой яблони. Никого. Ноги на холодном полу замерзли. Я надел тапочки, накинул куртку, прошел в гостиную, потрогал остывшую печку. Разжечь? Нет, не хочется возиться с дровами. Сел на стул, прислушался. Кажется, за окном скрип снега. Посмотрел — никого. Яблоня, забор, сарай… На небе луна, рядом созвездие Ориона с красной звездой Бетельгейзе. Тихо. Я уже хотел отойти от окна, как услышал стук в дверь. Негромкий, осторожный, как будто кто-то хотел привлечь внимание, но не создавать панику.
— Кто там? — спросил я, открыв дверь в сени.
Тихо.
— Кто там? — спросил я громче.
— Максим, беда!
Старик? Но вроде голос не его. Сдавленный, сиплый.
— Дядя Ваня, ты что ли?
— Да, беда!
Только этого не хватало! Я вошел в сени, ощупью нашел засов, щеколду, открыл дверь. Старик стоял в распахнутой телогрейке, без шапки. Лицо в тени, не разберешь.
— Что случилось?
— Бабка моя… Лекарство бы какое. Сердце прихватило. Лежит, еле дышит. Я валерьянки накапал, не помогает.
Нитроглицерин у меня был. Недавно сам трясущимися руками вытряхивал из стеклянного цилиндрика белые, рассыпающиеся таблетки.
— Есть таблетки, погоди.
Побежал в спальню, нашел коробку с лекарствами, достал цилиндрик. Старик вошел следом, стоял рядом. Я заметил, что руки у него трясутся.
— Держи, путь таблетку под язык положит. Но потом надо к врачу.
Осекся, как это к врачу? Вспомнил белую пустыню озера и еле видные силуэты городских зданий. Старик махнул рукой.
— Какое тут к врачу. Если бы летом.
Он пытался засунуть цилиндрик в карман, но руки тряслись, никак не попадали в прорезь.
— Давай сюда, — я взял цилиндрик. — Подожди, оденусь и пойдем вместе.
Мороз мешал дышать. Очень хотелось вдохнуть полной грудью, но ледяной воздух обжигал легкие. Я вернулся в дом и вынес шерстяной платок.
— Накинь, а то и ты заболеешь.
Старик кивнул, закутался, застегнул ватник, и мы пошли. Луна светила сзади, мы шли, наступая на собственные тени. До конца улицы дошли спокойно, вот поворот к дому старика, рядом темная стена леса, виднелась тропа, по которой мы с Костомоевым волокли санки с дровами, вот еще немного и…
— Черт! — выругался старик. — Только их тут не хватало!