156 Первоначально научная психология представляла собой либо физиологическую психологию, либо весьма неорганизованное собрание наблюдений и экспериментов, посвященных отдельным явлениям и функциям. Несмотря на свою бесспорную односторонность, гипотеза Фрейда подтолкнула ее к психологии психических хитросплетений. Его исследования суть психология проявлений сексуального инстинкта в человеческой психике. Тем не менее, вопреки неоспоримой важности секса, не следует полагать, будто секс – это все на свете. Столь широкая гипотеза подобна цветным очкам: она стирает тонкие оттенки, в результате чего все видится в одном и том же буром свете. Посему немаловажно, что первый ученик Фрейда, Альфред Адлер, сформулировал гипотезу совершенно иного толка, но не менее широкого применения. Фрейдисты обычно не упоминают о заслугах Адлера, ибо фанатично исповедуют сексуальную гипотезу. Но фанатизм всегда есть компенсация скрытого сомнения. Религиозные гонения происходят только там, где ересь представляет угрозу. В человеке нет такого инстинкта, который не уравновешивался бы другим инстинктом. Половое влечение было бы абсолютно неуправляемым, если бы не существовало уравновешивающего фактора в виде не менее важного инстинкта, призванного противодействовать необузданному и, следовательно, деструктивному функционированию инстинкта сексуального. Структура психики не однополярна. Если секс – это сила, воздействующая на человека своими непреодолимыми позывами, то естественным образом существует и сила самоутверждения, позволяющая противостоять эмоциональным вспышкам. Даже у первобытных племен мы наблюдаем жесточайшие ограничения, налагаемые не только на сексуальность, но и на другие инстинкты без всяких десяти заповедей или предписаний катехизиса. Все ограничения слепого действия сексуального влечения проистекают из инстинкта самосохранения, к которому на практике сводится самоутверждение Адлера. К сожалению, Адлер заходит слишком далеко и, почти полностью пренебрегая фрейдистской точкой зрения, совершает ту же ошибку: его воззрения не менее односторонни и утрированы, чем воззрения Фрейда. Психология Адлера – это психология всех самоутверждающих наклонностей в человеческой психике. Я признаю, что односторонняя истина имеет преимущество простоты, но можно ли при этом считать ее удовлетворительной – другой вопрос. Необходимо понимать, что многое в психике действительно зависит от секса – иногда почти все; в других же случаях от секса зависит очень мало; тогда решающую роль играет инстинкт самосохранения, или инстинкт власти, как называл его Адлер. Оба – и Фрейд, и Адлер – ошибочно предполагают непрерывность действия одного и того же инстинкта, как если бы речь шла о некоем химическом веществе, которое всегда присутствует в одном и том же количестве, подобно двум атомам водорода в воде. Будь это так, человек был бы преимущественно сексуальным, согласно Фрейду, и преимущественно самоутверждающимся, согласно Адлеру. Но он не может быть и тем и другим одновременно. Всем известно, что инстинкты различаются по интенсивности. Иногда преобладает сексуальность, иногда самоутверждение или какой-то другой инстинкт. Этот простой факт оба исследователя упустили из виду. Когда перевешивает секс, все сексуализируется, ибо в таком случае все выражает сексуальную цель или служит ей. Когда преобладает голод, практически все можно объяснить с точки зрения пищи. Почему мы говорим: «Не принимайте такого-то всерьез, он сегодня не в духе»? Потому что мы знаем, что плохое настроение может в корне изменить психологию человека. Особенно это справедливо, когда речь идет о сильных инстинктах. Фрейда и Адлера легко можно примирить, если только взять на себя труд рассматривать психику не как ригидную и неизменяемую систему, а как поток событий, которые, словно калейдоскоп, сменяют друг друга под влиянием различных инстинктов. Следовательно, мужчину до его женитьбы нам, возможно, следует объяснять по Фрейду, а после – по Адлеру, что здравый смысл делал всегда[52]. Однако такая комбинация ставит нас в довольно неудобное положение. Вместо того чтобы наслаждаться очевидной уверенностью в некоей простой истине, мы словно оказываемся в бескрайнем море постоянно меняющихся условий и беспомощно мечемся от одной прихоти к другой. Изменчивая жизнь психики – более неудобная истина, нежели жесткая определенность монокулярной точки зрения. Она, разумеется, ничуть не упрощает проблемы психологии, зато освобождает нас от демона «ничего, кроме» – настойчивого лейтмотива всякой односторонности.
