157 Едва дискуссия обращается к проблеме инстинкта, возникает ужасная неразбериха. Как отличать инстинкты друг от друга? Сколько существует инстинктов? Что такое инстинкты вообще? Участники споров углубляются в биологию и запутываются еще больше. Со своей стороны, я бы рекомендовал ограничиться психологической сферой без каких-либо предположений относительно природы лежащего в ее основе биологического процесса. Возможно, настанет день, когда биолог, а может быть, даже физиолог, сможет протянуть руку психологу, встретив того посреди туннеля, который они взялись прокладывать с противоположных сторон неизвестного[53]. Тем временем необходимо научиться быть немного скромнее относительно психологических фактов: нам не дано точно знать, что определенные вещи суть «не что иное, как» сексуальность или воля к власти, а потому следует воспринимать их буквально – такими, какие они есть. Возьмем, к примеру, религиозный опыт. Может ли наука быть уверена, что такого понятия, как «религиозный инстинкт», не существует? Вправе ли мы полагать, что религиозный феномен есть не что иное, как вторичная функция, основанная на подавлении сексуальности? Может ли кто-нибудь перечислить «нормальные» народы или расы, которым было бы не присуще такое глупое вытеснение? Если никто не в состоянии указать хотя бы один народ или даже племя, полностью освободившиеся от религиозных проявлений, тогда я не знаю, как оправдать довод о том, что последние представляют собой всего-навсего следствие вытеснения сексуальных порывов. Более того, разве история не предоставила нам множество примеров, когда секс выступает неотъемлемой частью религиозного переживания? То же верно и в отношении искусства, также считающегося результатом сексуального вытеснения, хотя эстетическими и художественными инстинктами обладают даже животные. Это нелепое и почти патологическое преувеличение важности секса само по себе есть симптом современного духовного разлада, обусловленного главным образом тем обстоятельством, что нашему веку не хватает истинного понимания сексуальности[54]. За периодом, характеризующимся недооценкой роли инстинкта, неизбежно следует период ее ненормальной переоценки. При этом чем сильнее недооценка, тем более нездоровой окажется последующая переоценка. В самом деле, никакое моральное осуждение не может сделать секс столь ненавистным, как непристойность и вопиющая вульгарность тех, кто преувеличивает его значение. Интеллектуальная грубость сексуальной интерпретации делает корректную оценку секса априори невозможной. Так, в значительной степени вопреки личным устремлениям самого Фрейда, последующие авторы активно продолжают работу по вытеснению. До Фрейда не было ничего сексуального; сегодня, напротив, сексуальным стало все.
158 В психотерапии озабоченность сексуальностью обусловлена, во-первых, предположением, что фиксация на родительских образах по природе сексуальна, а во-вторых, тем обстоятельством, что у многих пациентов преобладают сексуальные фантазии, реальные или мнимые. Фрейдовское учение толкует их, как известно, в сексуальном ключе с похвальным намерением избавить пациента от этой так называемой сексуальной фиксации на родительских имаго и приобщить его к «нормальной» жизни. Она говорит на том же языке, что и пациент[55]. В подобающих случаях это, конечно, явное преимущество, хотя со временем оно оборачивается во вред: сексуальная терминология и идеология низводят проблему до того самого уровня, на котором она уже доказала свою неразрешимость. Родители не просто «сексуальные объекты» или «объекты удовольствия», от которых можно отмахнуться; они представляют собой жизненные силы, сопровождающие ребенка на извилистом пути судьбы в виде благоприятных или опасных факторов, влияния которых даже взрослый способен избежать лишь в ограниченной степени, независимо от того, подвергся он анализу или нет. Отец и мать, осознаем мы это или не осознаем, заменяются неким аналогом – если, конечно, нам вообще удается отделиться от них. Обособление возможно только в том случае, если мы можем подняться на следующую ступень. Если, например, место отца занимает врач («перенос» по Фрейду), то на месте матери оказывается мудрость учения. В Средние века заменой семьи выступала мать-церковь. В последнее время на смену духовной организации общества пришли мирские привязанности, ибо постоянная принадлежность к семье сопряжена с весьма нежелательными психическими последствиями и по этой причине даже в примитивном обществе невозможна благодаря обрядам инициации. Человек нуждается в более широком сообществе, чем семья; в ее рамках он будет отставать как духовно, так и нравственно. Если он обременен слишком большой семьей, если его связь с родителями чересчур сильна, он просто перенесет привязанность к родителям на семью, которой обзаведется сам (если это когда-нибудь случится), создав таким образом ту же удушающую психическую атмосферу для своего потомства, от которой в юности страдал сам.
