— Боюсь, что с ним что-то не так, Ром, — всхлипывает Гайка.
Напряжение резко бьет в грудь, потому что в кабинете наконец-то появляется женщина средних лет, в белоснежном медицинском костюме и с маской на лице.
Ее глаза по-доброму улыбаются.
— А что это мы такие печальные? — смотрит она то на меня, то на Наташу и натягивает латексные перчатки.
Мы оба молчим, сдерживая беспокойство каждый у себя внутри.
Я вспоминаю молитвы. Все какие знаю. Мысли хаотичными стрелами кружатся по черепной коробке.
Только бы живой! Только бы живой и здоровый!...
Узистка с лучистыми, улыбчивыми глазами настраивает аппарат со множеством кнопок, как в кабине пилота. Нажимает на них в определенной последовательности, а затем разворачивается и ласково просит:
— Пониже, пожалуйста.
Наташа послушно съезжает на кушетке и снова испуганно смотрит на медработницу, а я не могу отвести взгляда от аккуратного, идеально круглого живота, по низу которого она датчиком размазывает прозрачный гель.
Подмигиваю Гайке, чтобы хоть как-то развеселить. Уставляюсь на грудь, небрежно приоткрытую от волнения и тут же спрятанную, потому что я спалился.
Наташа раздраженно закатывает глаза.
— Так… У нас срок какой? — делает записи узистка.
— Двадцать одна неделя и три дня, — слабо отвечает. — Это по месячным.
— Хорошо. Сейчас посмотрим.
Забросив руки в карманы брюк и вытянувшись струной, прищуриваюсь. Пытаюсь на серо-чёрном, мелькающем экране хоть что-то разглядеть, но вижу только размытые пятна.
— Малышок лежит головкой вниз. Давайте с неё и начнем.
— Хорошо, — как испуганный воробей пищит.
На экране вокруг головки нашего сына ставятся точки, который образовывают круг.
— И измерим бедро, — перемещает датчик выше пупка.
Я наконец-то начинаю хоть что-то распознавать, особенно когда вижу лицо или руки.
— Вес четыреста пятьдесят грамм, что соответствует двадцать первой — двадцать второй неделям беременности.
— Он здоров? — беспокойно спрашивает Наташа. — С ним все в порядке? Это можно как-то посмотреть?...
— Смотрим, не переживайте, — по-матерински успокаивает узистка. — Плацента по передней стенке. Хорошая. Пальчики… Видите? — обращается уже ко мне.
— Да, — хриплю в ответ. — Я вижу.
— Разволновался, папочка!...
Она приближает изображение с помощью мышки на панели и делает очередные замеры.
— Видите? Сердце бьется. Новые технологии, раньше такое было невозможно. А сейчас вот — всего два сантиметра, а можно даже сосуды посмотреть… Я пятнадцать лет в этом кабинете принимаю и до сих пор привыкнуть к этому аппарату не могу. Ой, ножкой стучит… Дайте сюда руку, — тянется ко мне.
Я делаю шаг и прикладываю ладонь чуть правее от пупка. Наташа, не успев возразить, обхватывает моё запястье и прикрывает глаза, когда моя рука начинает дрожать, потому что наш сын в неё легонько пинает.
Твою мать! Я не знаю, будет ли что-то в этой жизни прекраснее…
Снова ощущаю энергичный толчок.
Живой!!!
Сердце пропускает сумасшедшие по силе удары, кровь застаивается, потому что чувствую. Он живой!...
Мы с Наташей врастаем друг в друга взглядами. Как вспышка на солнце: сразу все друг про друга понимаем. Нет в мире двух частиц, более тонко чувствующих друг друга, даже если вокруг чертово броуновское движение. Даже если мир сгорел дотла и вокруг все вымерло. Выгорело. Если исчезло…
В день нашей свадьбы мы поклялись любить друг друга. Любить, даже когда любви не останется!...
Но была и ещё одна клятва… о которой мы оба в момент единения с нашим сыном в утробе вспоминаем. Наташа опускает глаза и беззвучно плачет. Я отворачиваюсь к окну и стискиваю зубы, так сильно, что челюсти судорогой сводит.
Предательская влага близко.
Мы поклялись никогда не вспоминать то, что с нами произошло до того, как появились друг у друга. Дали железное обещание, что не будем тащить плохое в свою жизнь, что бы ни случилось.
Никогда не вспоминать родителей…
Семья Наташи погибла при взрыве бытового газа в жилом доме, а ее, двухмесячную, спасла детская кроватка, накрытая покрывалом. Мама, папа, старшая сестра — в один миг никого не стало.
Она их даже не помнит.
У меня никогда не было семьи. Отца я не знаю, мать… Качаю головой, потому что матерью я назвать ее не могу. Даже звери так с потомством не поступают. В общем, меня нашли в коробке. Женщину, выкинувшую новорожденного ребенка в мусорный контейнер, быстро вычислили. Даже судили. Естественно, лишили каких бы то ни было родительских прав.
Я не знаю, кто она и как ее зовут? Сколько ей лет? Жива ли она?
В последнее время в интернете много тупых вбросов. Кто-то разрыл эту информацию и пытается сыграть на больном, вытащив всё моё грязное бельё. Как гиена ищет падаль.
На прошлой неделе какая-то женщина из Подмосковья призналась, что она моя мать. Два телеканала взяли у нее интервью, звонили мне, упрашивали. Я послал их на хуй.
У меня нет матери. Нет и никогда не будет.
