Почему-то в этих мыслях никогда не было Вероники или каких-то других молодых девок. Шумных да ярких, с ногтями, накладными ресницами и пухлыми варениками вместо губ. В этих фантазиях всегда была Вера. Со своей мягкой улыбкой, тихим голосом и поразительной способностью дарить умиротворение.
Увы. Если с гектарами, домом и алабаями вопрос можно было решить – стоило только как следует захотеть, то вот с Верой все. Поезд уехал.
Ланской присматривал за ней.
Вернее, он себе говорил, что присматривает, просто так, чтобы убедиться, что у бывшей жены все в порядке. Она ведь без него никак вообще, не приспособленная к жизни, только и умеет на кухне шуршать, да домом заниматься…
На деле все было совершенно не так. Он просто как полоумный наблюдал за ее жизнью, которая внезапно оказалось куда более насыщенной и интересной, чем у него самого. Он вдруг с необычайной ясностью понял, что никакая Вера не клуша… просто ей не повезло со спутником жизни.
Вспомнил, какой она была раньше, как у него самого кружилась голова от ее близости. Как ревновал ее ко всем особям мужского пола от восемнадцати и до бесконечности. Как восхищался ее яркой, словно солнце улыбкой.
А потом сам же начал гасить ее свет. Шаг за шагом, методично, забирая все под свой контроль, ведь он же лучше разбирается во всем, ему виднее.
Оказалось, что ни черта он ни в чем не разбирался.
В последнее время Ланской часто приезжал к клинике, чтобы хотя бы мельком увидеть хрупкий силуэт, а порой наведывался к ее дому, стоял на другом конце двора и бездумно таращился на ее окна.
Думал. Много думал, и мысли были далеко не радостными.
Он не только бизнес просрал, но и что-то куда более важное. Часть себя. Ту, что всегда держала на плаву и давала уверенность в собственных силах.
Вдоволь наразмышлявшись, он ехал домой.
Кстати, дом он тоже просрал. Так гордился им, так категорично заявлял Вере при разводе, что он останется ему, и что в итоге?
Ремонт, затеянный еще Вероникой, так и не закончился. Гостиная по-прежнему была цвета тухлого говна, местами виднелась потрескавшаяся, пересохшая штукатурка и не до конца ободранные обои. Неуклюжая мебель, которая обошлась ему просто в баснословные суммы, все так же была накрыта пленкой и бесполезной грудой стояла посреди комнаты.
У Ланского не было ни сил, ни времени этим заниматься, и переложить эти хлопоты было не на кого. Потому что дом внезапно опустел.
По комнатам не слонялся, маясь безделием, Артем. Не ворчала марина. Никто никого не задевал, не закатывал глаза и не просил денег.
Ланской остался один в доме, который когда-то был источником сил, вдохновения и уюта, и в котором сейчас не осталось ровным счетом ничего. Просто стены, коробка, лишенная всяческой жизни и магии.
В принципе, Николаю было на это плевать. Он так измучился на своей войне, что приползал домой только принять душ, переодеться и поспать.
Тоскливо было. Как-то так получилось, что из прежней хорошей жизни – спокойной, размеренной, наполненной уютом и теми мелочами, которые незаметно делали счастливым, Ланской перенесся в болото, в котором не было ничего, кроме зловонной грязи.
И винить некого, кроме самого себя. Все сам, своими собственными руками…
На фоне этого нескончаемого стресса и разочарования усугубились проблемы со здоровьем.
Изжога, ставшая его самой верной спутницей и подругой, обострилась настолько, что загремел в больницу. И уже там выяснилось, что у него язва размером с пятак и настолько глубокая, что без экстренной операции не обойтись.
В тот момент, когда ему это сказали, Ланской испытал нечто похожее на злорадство. Так ему и надо, придурку старому. Так и надо.
А когда заполнял анкету и нужно было указать контакты кого-то из родственников, он не задумываясь написал номер бывшей жены, только сейчас осознав, что в его жизни никогда не было человека ближе.
Приходил он в себя долго. Сквозь тяжелую пелену сначала пробивались чьи-то голоса, однако смысл слов уплывал и не было сил открыть глаза. Потом снова темнота.
Когда очнулся в следующий раз – мучала дикая жажда. Он прошамкал потрескавшимися, онемевшими после операционной трубки губами:
— Пить, — и сам не смог понять, что сказал.
Однако кто-то другой понял. Из ниоткуда возник стакан, и живительная влага полилась в рот.
На третий раз он пришел в себя настолько, что смог, наконец, открыть глаза и осмотреться. Палата. Капельница. Пищащий прибор рядом… И Вера, стоящая у окна и задумчиво смотрящая на больничный парк.
Увидев ее, Ланской почувствовал, как к горлу подкатил горький ком.
Какой же он идиот… Потерять такую женщину.
— Вера.
Услышав свое имя, она вздрогнула и обернулась.
***
Я отвлеклась. Смотрела, как голуби делят кусок где-то сворованной булки, и пропустила момент, когда Ланской пришел в себя.
— Вера, — раздался слабый, дребезжащий голос бывшего мужа.
Он попытался приподняться и тут же сморщился от боли
— Лежи спокойно, — строго сказала я, подходя ближе и поправляя подушку. — тебе сейчас нужен покой. Сейчас подойдет врач.