Ломаешься? Он сказал — ломаешься?
Я ему покажу… Ломаешься!
Не знаю, откуда силы нахожу и смелость, только я вспоминаю юношеские годы, как нас физрук в институте учил от наглых козлов отбиваться. Со всей дури ему на ногу наступаю каблучком, они, конечно, у меня на босоножках небольшие, но острые.
— А, черт… Эва!
Второй ногой долблю ему по голени, он стонет, но меня выпускает, хватаю карту, которую он на полку кинул, вставляю, зажигая свет.
Отталкиваю этого наглеца, чувствую, как у меня ноздри раздуваются, дымятся от ярости.
Не ломайся, значит, да? Ну ты и кобель же, Зимин! Кобелюга проклятый! Ничем не лучше моего мужа, ходока!
— Как вы… Как вы смеете так обращаться с женщиной, генерал, а?
— Ты… Не женщина, фурия просто… ведьма!
Ведьма я? Прекрасно!
Поднимаю руку и со всей дури луплю по щеке.
— Ты… меня опять ударила?
— Хватит мне “тыкать”, генерал! Я с вами на брудершафт не пила!
Неожиданно он нагло лыбится, тянется за пакетом, который принес.
— Признаю, облажался, мой косяк. Выпьем?
— Вы… ты… Убирайся отсюда! Уходи! И веник свой забери!
— Эва… ну… Черт, ладно, прости, я не сдержался, не с того начал, я…
— Не на ту напал! Я перед тобой ноги раздвигать не собираюсь.
— Эва, зачем так грубо?
— А как? Ты думал, приедет московская разведенка, голодная, трахну ее по-быстрому, без напряга, галочку поставлю в послужном списке, так?
— Нет, не так. Я думал, приедет женщина, о которой я думаю уже третий месяц, которую хочу видеть рядом, которая меня зацепила так, что я не помню, когда еще что-то подобное чувствовал. Вот что я думал, Эвелина… Романовна.
Его слова заставляют меня немного сбавить обороты. Дышу тяжело. И чувствую себя как-то… странно.
— Прости, что накинулся с порога. Наверное, реально выгляжу как какой-то козел. Извини, не научился за девушками ухаживать. Не до того было.
Его дыхание тоже тяжелое, отрывистое, смотрит на меня, словно раненый хищник. Лев.
Я в раздрае.
Сама не понимаю, что нашло на меня, зачем было отталкивать, драться, пощечины эти… Не хотелось быть легкой добычей.
Но я ведь не знала, что у него вот так…
Да и стоит ли верить?
— Не веришь мне, да? Правильно. Не верь. Конечно же, я кобель, бабник, у меня в каждом гарнизоне по полевой жене.
— Я так не думаю, Зимин.
— Думаешь. Нет, в чем-то ты права. Есть, были. Я нормальный мужик.
— У нормальных мужиков жены, которых они любят.
Мы смотрим друг другу в глаза, долго. Изучаем. Боремся. Кто кого.
— Не встретил я такую, которую бы любил. Вернее, встретил, давно. И потерял.
— Бросила она тебя, да, генерал?
— Умерла.
Давно я не вспоминал о моей Галке, Галочке, птичке-невеличке.
Смешная девчонка, веселая, я ее сначала как женщину и не воспринимал, пышечка такая, вся в веснушках, наша “медицина”.
Я тогда уже в разводе был год или два. Дети с моими родителями жили, а меня отправили на Ближний Восток. Обещали, что там курорт будет. Но что-то пошло не так.
Попали в пекло.
Сколько я видел сломанных людей после. Это кажется, что убивать просто. Просто, наверное, когда ты не видишь кого. А когда видишь? А когда кажется, что это ребенок, а у него граната за пазухой? Или девчонка красивая, глаза раскосые из-под паранджи блестят, и дуло автомата.
Когда видишь своих людей истерзанных, израненных, искалеченных. Девушек, над которыми надругались эти воины святых пророков. Мрази.
Святости там нет. Все под кайфом. Дурь курят, жуют, нюхают, колют. Алкоголь хлещут так, что нам и не снилось. Борцы за справедливость, как же!
Всё видимость, всё ложь.
Бывали моменты там, когда казалось — всё, край. Достало. Вздернуться хотелось.
А тут она — Галчонок. Сидит, вышивает что-то и песню поет.
Она говорила, что мечтала стать хирургом, не сложилось пока. Она так и говорила — пока. Мол, время еще есть.
— Отслужу тут, пойду опять поступать, у меня же льгота будет, вот. А вышивка — это навык, чтобы раны шить лучше. Раны я хорошо шью, меня всегда в операционной хвалили. А знаете, как хирурги тренируются? Хотите, покажу?
Мы все обалдели, когда она достала виноградинку, разрезала ее ножом, а потом сшила, да так аккуратно! И сок весь внутри остался.
— Хотите виноградику, товарищ полковник?
Я хотел. Только не виноград. Тогда в глаза ее посмотрел, и свело всё внутри, давно никого не было, а тут бабенка такая сочная, вкусная. Думал, прогонит меня, отчитает — она умела быть строгой. А Галка…
— Я вас давно люблю, Олег Янович.
— Ты чего на “вы”, Галюш?...
— Потому что…
Не думал, что так меня затянет. Планов не строил. Видел, что у нее серьезно, но что я ей предложить мог?
Мог. Всё мог.
И жениться мог. И имя дать. И малыша. Она очень хотела ребенка, была бы хорошей матерью.
Помню, я как-то очнулся ночью, увидел, как Галка сидит, волосы свои длинные в косу заплетает, а по щеке слеза катится, одна, вторая… И ни звука. Просто в тишине.
Я спросил, почему она плачет, сказала, что просто сон дурной увидела.
— Хочется домой, в Россию, к маме, поедем к моей маме? Она такие пирожки печет вкусные. Я почему такая кругленькая, потому что мама так вкусно готовит.
— Какая ты кругленькая? Осталась кожа да кости.
