Когда хлопнула дверь и за Ильёй всё стихло, я остался в кухне, в тишине, скрипящей, как зубы, сжатые от злости. Сначала — на себя. Потом — на неё. А потом снова — на себя. Потому что я влюбился. Как идиот. В женщину, которую должен был просто охранять, контролировать, держать на расстоянии. А я — черт бы меня побрал — уже не могу дышать, если не думаю о ней. Не могу жрать, не могу спать, не могу слушать ни одно слово, если где-то на фоне мелькает её лицо. Я срываюсь, как щенок, когда её имя в списках или доклад охраны. Я ловлю себя на том, что запоминаю, в чём она пришла в кабинет, как пахнут её волосы, какие у неё пальцы. Она не женщина — она абсурд, за которым я пошёл с закрытыми глазами. И, чёрт подери, я её хочу. Настолько, что от одной мысли о том, как она сидела на краю моего стола, прижимая халат к телу, как дёрнулась, когда я коснулся её кожи — меня выворачивает. Я бы разорвал себе горло, если бы это помогло забыть вкус её страха, вкус её боли, вкус её тишины. Я хочу её — прямо в том кабинете, где мы делаем вид, что играем в начальника и подчинённую. Прямо там, на холодном столе, с её ногами на моих плечах, с её криком, заглушенным моей ладонью. Хочу видеть, как она больше не сдерживается, как ломается — не от боли, а от желания. Хочу прижать её к стене, сдёрнуть с неё эту чёртову тюремную ткань, зарыться в неё, как в последнюю женщину в моей жизни. А потом — снова. И снова. Пока не забуду, где заканчиваюсь я, и где начинается она. И я понимаю, Господи, как понимаю, что творю дичь. Что сносит крышу, что я лезу туда, где нет прощения, нет оправданий, нет дороги обратно. Но я уже там. По горло. И каждый раз, когда вижу, как она пытается быть сильной, как держит голову, как будто это не её загнали в клетку — я с ума схожу. Потому что таких женщин не ломают. Таких только — берут. До дрожи, до боли, до исступления. И я боюсь только одного — что однажды, когда она встанет передо мной снова, я не смогу сдержаться. И всё — рухнет.
Так…что там тот сраный гребаный юрист. Вернемся к нему. Выродок. Достану. Достану и выжму. Я ведь умею. Я знаю, как ломаются люди — видел это сотни раз, слышал, как трещат их внутренности, когда страх давит сильнее боли. Система научила, как дожимать, когда человек уже на грани. Но теперь это не система. Теперь — моя личная война. Я взял трубку, открыл личный архив и нашёл его контакт — Андрей Львович Юров, бывший юрист Брагиных, тот, кто вёл их семейный бизнес лет десять. Ушёл тихо, незаметно, сразу после суда. Типа «по здоровью». Только вот у меня нюх на таких. Если ушёл — значит, прикрыл задницу, знал, что будет грязь. Я позвонил ещё раз. Он сбросил. Набрал снова. Снова сброс. На третий раз — ответил. Хриплый голос, без приветствия:
— Кто это?
— Полковник Горин. ФКУ ИК-7. Вопрос по Брагиной.
— …Я не понимаю, о чём вы.
— Ты понял. Я буду краток. У тебя два варианта: либо ты встречаешься со мной лично и рассказываешь всё, что знаешь, либо я вызываю тебя официально. С обыском, с протоколом, с допросом. Понял меня, Юров?
Он замолчал. Я слышал, как он глотнул.
— У меня… семья. Дети.
— А у неё — восемь лет строгача.
Тишина. А потом — тяжёлый, едва слышный выдох.
— Где?
— Сегодня. Девятнадцать ноль-ноль. Старое кафе на Обводном. Один. Если приведёшь кого-то — считай, я тебя больше не предупреждаю.
Он молча отключился.
Я стоял с телефоном в руке и чувствовал, как всё внутри сжимается в холодный ком.
Он знает.
Он в этом участвовал.
И если я дожму — он станет первой ниткой, за которую я потяну, чтобы вытянуть всю эту гнилую схему наружу.
Виктору не скрыться.
Клянусь, я всё тебе верну, Анна.
Им больно станет. Всем.
Кафе на Обводном — выживший динозавр из начала нулевых: облезлая вывеска, грязноватые шторы, скрипучие кожаные диваны с прожжёнными дырками от сигарет. Я специально выбрал место, где нет камер, нет официантов с ушами и вай-фая для сливов. Здесь разговаривают так, чтобы слышал только тот, кто сидит напротив.
Юров пришёл с опозданием на пятнадцать минут. На нём был дорогой, но плохо сидящий пиджак и дыхание перегара. Волосы редкие, в уголках рта — остатки паники, которую он пытался утопить в виски. Он сел напротив и не посмотрел мне в глаза.
— Я пришёл, — пробормотал.
— И правильно сделал. — Я не предлагал ему руку. Не улыбался. Просто смотрел. Сухо. Давяще. Как умею.
— Послушайте… я же не преступник. Я просто… делал работу. Мне платили, и я…
— Ты фальсифицировал бухгалтерские отчёты. Подписал фиктивные документы. Помог Виктору Брагину вывести активы на подставные компании. — Я наклонился ближе. — Ты подписал приговор женщине, которая тебе доверяла. Она подписывала бумаги, не читая, потому что доверяла тебе, сука.
Юров вздрогнул. Пот потёк по виску.
— Я не думал, что до тюрьмы дойдёт. Это был развод. Просто… развод. Она бы осталась с деньгами. Ну, не всеми, но… Это было между ними! Брагины! Семейное. Я не хотел…
— Сидеть хочешь?
Он побледнел.
— Вы не можете…