Я не знаю, на что рассчитывает Виктор Брагин, но, судя по всему, он уверен, что она не выйдет. Что система сделает за него всю грязную работу. Что она сломается.
А я — чёрт возьми — не могу на это смотреть.
Дома было не легче.
Настя — моя маленькая, любимая девочка — сидела на полу с учебником, ноги под себя, волосы в две косички. Каждый раз, когда я смотрю на неё, внутри становится немного тише. Она ещё верит, что добро побеждает.
— Папа, а у тебя была когда-нибудь любовь? — вдруг выдала она, глядя на меня снизу вверх.
Я застыл.
— С мамой? — спросил я, не поднимая глаз от чашки.
— Нет. Настоящая. Чтобы сердце било сильно-сильно.
Я смотрел в тёмную поверхность чая и молчал. Настя ждала. А потом просто вздохнула и сказала:
— Ты просто не хочешь говорить. Но мне кажется, что ты папа влюбился!
Я чуть не выронил чашку. Она слишком взрослая. Она всё видит.
Илья, старший, зашёл позже. Громкий, раздражённый, под потолком витает его подростковый максимализм, подогретый гормонами и обидами.
— Ты опять в тюрьме до ночи сидел? Тебе плевать, что у Насти олимпиада?
— Я был занят.
— Конечно. Ты у нас теперь мегазанят.
Я медленно поднял голову.
— Ты хочешь перейти границу, Илья?
Он замолчал, но злость не ушла.
— Ты раньше был другим. Теперь ты будто не с нами.
Он вышел, хлопнув дверью.
А я остался. И понял, что если не докопаюсь до правды, я потеряю не только Анну. Я потеряю себя.
Скандалы с Ильей не закончились. Я пришёл домой поздно, снова. Настя уже спала, свернувшись в клубок, как котёнок, обняв подушку, и только дыхание — ровное, спокойное — заставило меня выдохнуть. Значит, хотя бы ей сегодня не больно. Значит, я ещё что-то делаю правильно.
На кухне — свет.
Илья. Сидит, уткнувшись в экран, но я знаю — он ждёт. Не потому что соскучился. А потому что накапливает. И сейчас это выплеснется.
Я прошёл мимо, не глядя, и достал воду из холодильника. Сделал глоток — горло сухое, язык словно деревянный.
— Ты нашел ей замену наконец-то? — бросил он, не поднимая глаз.
Я замер.
— Кому?
— Маме.
Я сжал бутылку так, что она хрустнула.
— Твоя мать ушла сама. Ты это знаешь.
Он поднял глаза. Там — лёд, тонкий, злой.
— Да. Но ты… ты больше даже не пытаешься быть с нами. Ты весь в ней, в этой…
— В этой — в чём? — Я подошёл ближе, поставил бутылку на стол.
— В этой женщине, — прошипел он. — Заключённой. Да, я всё понимаю. Служба. Ответственность. Чёрт побери, ты начальник тюрьмы, ты каждый день среди таких. Но теперь ты другой. Не дома. Не с нами. Не здесь.
— Какой заключенной? О чем ты?
— Ты думаешь я дурак? Ты постоянно куда-то звонишь. Говоришь о ней…о какой-то Анне. Я ведь не глухой.
Я смотрел на него и молчал. Потому что он был прав. Частично. По-своему. По-детски. Но прав.
— Ты стал…не знаю рассеянным задумчивым. Ты стал молчаливым. Ты стал… будто весь там. За стенами. С ней. Я не знаю, кто она. Но ты изменился. Я вижу.
Он сглотнул и встал.
— Мы не хуже. Я не хуже. Настя точно не хуже. А ты будто забыл.
— Я не забыл, — сказал я тихо, сдержанно. — Но я теперь отвечаю не только за вас. Я не могу смотреть, как человека ломают и молчать.
— А про нас ты подумал, когда в эту влюблённость полез? — Он бросил это, как камень. И попал. Прямо в грудь.
Я не ответил. Потому что в тот момент я не был уверен, что это не любовь.
Он смотрел ещё пару секунд, потом махнул рукой и вышел, бросив напоследок:
— Делай, как хочешь. Только не удивляйся, если в какой-то момент и мы тебя забудем.
Хлопнула дверь.
А я остался. В темноте кухни.
С горлом, сжатым так, будто туда вбили гвоздь.
И с её лицом перед глазами.
Анна.
И я знал, чёрт подери, знал:
Я уже потерял одного человека. Второго терять не могу.