— Анна Викторовна, вы же умная женщина. Разве вас никогда не настораживало, что на вас оформлены счета, о которых вы не знали? Что переводы через компанию проходили с вашей подписью? Что бухгалтерия… — он делает театральную паузу, смотрит на меня, словно ждёт осознания, а потом продолжает: «была лишь инструментом?»
Мне становится холодно.
Я хочу сказать, что это ложь, что такого не могло быть, но он говорит слишком правильно, слишком убедительно.
— Вы хотите сказать, что я виновна?
Он смотрит с лёгким сожалением, почти печально.
— Я хочу сказать, что, возможно, вы даже не осознавали, что происходит.
Мир слегка наклоняется.
Я цепляюсь за столешницу, но его голос уже скользит дальше, уже проникает под кожу, разъедает изнутри.
— Вы были лишь марионеткой.
— Это неправда.
— Но ведь документы говорят иначе?
— Документы можно подделать.
— Можно. — Он кивает, соглашаясь, но в глазах уже победная искра. Он загнал меня в угол. — Но, может, не в этот раз?
Я сглатываю.
— Вы работаете на Виктора.
Он делает удивлённое лицо.
— Я просто хочу вам помочь. Я знаю, что он тоже стал жертвой.
Меня будто ударяют в грудь.
— Жертвой?
— Анна Викторовна, вы не думали, что, возможно, он тоже не знал всей правды? Что его так же подставили?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он сам подписал мне приговор.
Дмитрий улыбается.
— Или потому, что вам легче думать, что он чудовище, чем признать, что всё не так однозначно?
Я резко встаю.
— Этот разговор окончен.
Но прежде чем я успеваю уйти, он бросает:
— Подумайте, Анна. Иногда правда сложнее, чем нам кажется.
Я выхожу, но внутри уже разрастается сомнение, я чувствую, как оно давит, скользит под кожу, душит.
А вдруг?
Дверь камеры с грохотом распахивается, ударяясь о стену, и в проёме появляется Лариса. Нет — вваливается, цепляясь за косяк, оседая вниз. Её ладонь плотно прижата к боку, а сквозь пальцы течёт кровь. Тёмная, густая, расползается по ткани, пропитывает её, оставляет на полу капли, как метки чужого предательства.
Я не сразу понимаю, что происходит. Всё кажется неправильным. Лариса не падает. Лариса — та, кто стоит, кто держит мир в кулаке, кто не сдаётся, кто хищно улыбается даже тогда, когда кого-то убивают.
Но сейчас её шатает.
Она делает шаг, потом ещё один, спотыкается, и падает на колени прямо посреди камеры.
— Блядь… — Она выдыхает сквозь зубы, рвано, судорожно, сдавливая бок сильнее, но кровь продолжает сочиться, медленно, неумолимо.
— Лариса! — Я подскакиваю к ней, хватаю за плечи, но она резко дёргается, отталкивая меня.
— Не ной, Барыня… — Она пытается усмехнуться, но выходит больно, и на губах появляется алая капля, блеск металла.
Я чувствую, как холод поднимается по спине.
— Кто?
Она не отвечает сразу.
— Твари… — Лариса моргает, тяжело, будто с каждым разом веки поднимаются всё медленнее. — Суки…
Охрана врывается в камеру, тащит её, безжизненную, в багровых разводах по рёбрам, когда её руки безвольно свисают вдоль тела. Они говорят, что везут её в больницу, что она «может выкарабкаться».
Может.
Но Ларисы здесь больше нет.
Она не встанет на ноги, не кинет свою насмешливую «Ну что, Барыня?» не сядет напротив, не даст мне защиту.
Она ушла.
А я осталась одна.
И ровно в тот момент, когда дверь камеры закрывается за охраной, я понимаю, что мне конец.
Танька поднимается первой. Медленно, с ленивым удовольствием, с тем самым выражением лица, которое бывает у кошки, наконец-то дотянувшейся до пойманной мыши. Она шагает ко мне, чуть поводит плечами, разминает шею, как боксёр перед боем.
— Вот и всё, Барыня. Погуляла под крылышком — и хватит.
Я не отвечаю.
— Тебя ведь тут никто не любит. — Танька усмехается, скользит взглядом по камере, и я вижу, как остальные тоже поднимаются. Не торопясь. Спокойно. Их лица закрытые, жестокие, в глазах ни капли сомнения.
Да.
Они ненавидят меня.
Я была под защитой Ларисы, и им это не нравилось. Они смотрели, как она вытаскивала меня, как давала мне крышу, как тянула вверх, а я — не просила, но брала. Они терпели, но теперь всё изменилось.
Теперь я беззащитна.
Теперь можно добить меня без последствий.
И они хотят это сделать.
— Считай, что у тебя сегодня праздник, Барыня. — Танька склоняется чуть ниже, слишком близко. — Теперь сдохнешь медленно.
И я знаю, что она не шутит.
Начинается настоящий ад. Как будто до этого было не тюрьма, а просто дурной сон, некий промежуточный этап между жизнью и смертью. Но теперь смерть начала свою работу. Кто-то слил информацию. Не просто грязные слухи, не просто намёки, а именно ту правду, о которой я пыталась не думать, не осознавать, не принимать. "Её дочь и сын бросили её." "Её муж нашёл другую." Они говорят это с ухмылками, с ленивым презрением, но я вижу, как их глаза горят от удовольствия. Теперь я не просто заключённая. Теперь я цель для насмешек и издевательств.