– Нам хана! – сказала Ирина Павловна с такой силой, что взвыли собаки. Крик этот, возможно, был слышен и в Коврове. Звукорежиссёр судорожно убрал громкость.
Люба произнесла длинную речь о девичьей чести. По-простому, своими словами. Видно было, эта тема ей важна. Потом обратилась к Ирине Павловне, но глядя на Ваню:
– Быть может, эти негодяи шастают к кому-то из служанок?
– Скорей всего. Я бы не доверяла этим хитрым моськам. (Выразительный кивок в сторону Светки.) Но вы не волнуйтесь. Её ухажёр – тоже ваш слуга.
– Понятно. Разврат и похоть. И кто же он?
– Теодоро.
– Мой секретарь?
Тут все три актрисы уставились на Ваню. Вслед за ними на Ваню перевели взгляды делегаты и деревенские жители. Повисла многозначительная пауза. Светка почувствовала необходимость как-то оправдаться. Пропустив полстраницы текста, она подскочила к Любе и стала не то хвастать, не то жаловаться:
– Я не виновата. Он обещал самоубиться, если я не дам себя поцеловать. Он называл меня своим ангелом. Говорил, что не уснёт, не посмотрев в мои глаза.
Светка тяжело вздохнула. Все снова посмотрели на Ваню. Даже итальянские делегаты, не знакомые с историей постановки и слушавшие текст через переводчика, поняли, что в пьесе несколько смыслов.
Люба, как всякая женщина, симпатизировала мерзавцам. По театральной традиции, она вдруг начинала размышлять вслух.
– Я видела, что нравлюсь Теодоро. Но мало ли, кому я нравлюсь.
Люба повела рукой вокруг, многие в толпе смутились. Уж сейчас, по крайней мере, в неё были влюблены абсолютно все мужчины.
– Но он стал крутить с этой дурочкой Марселой. Она в него втрескалась по уши. И меня заразила. У девчонок так бывает: одна влюбилась и подруга следом. Но я графиня, он – мой секретарь.
И я себя должна взять в руки. Никаких любовных приключений я не допущу. Он останется тем, кем был!
Люба так гордо вздёрнула подбородок, что женщины зааплодировали. Чиновники отметили доверчивость толпы. Будто не театр на площади, а быль. Эта вовлечённость передалась и самим чиновникам.
– Потрясающе! Кто режиссёр? – спросил самый важный начальник, наклонившись к уху своего секретаря.
– Пригласили из Москвы. Молодой парень. Ученик самого Анатолия Шаца!
– Тогда понятно, – кивнул головой начальник. – Потрясающий спектакль.
Марсела заигрывала с Теодоро. Он поманил, потом оттолкнул, морочил девчонке голову. Сам облизывался на Диану. Потом он порвал, не читая, письмо Марселы. Светка, опустившись в пыль, на колени, собирала обрывки, как осколки сердца.
– И ты порвал мою любовь? – спросила она. Голос её дрогнул. Толпа загудела, призрак мордобоя вызревал над площадью.
Как бы мстя за служанку, Диана трижды давала секретарю надежды и трижды прогоняла. Сама страдала, его мучила, заодно и Марселу. Настоящий сумасшедший дом.
– Да кто так любит, раз в неделю! Пусть расписание повесит или график! – негодовал Ваня.
Женщины понимали Любу. Каждая знала, как сложно бывает ответить на ухаживания и не прослыть легкомысленной. Мужчины чесали макушки, думая «а леший их знает, этих баб, чего им надо».
Вот Ваня снова приходит на зов. Люба снова не хочет. Он в сердцах говорит свой знаменитый монолог, сомневается в Любином разуме, называет собакой на сене и обещает вернуться к Светке. Не говоря ни слова, с разворота, Люба залепила Ване по морде. Звук удара, усиленный микрофоном, докатился до Коврова.
– Ай, хорошо! – восхитились в толпе.
Любе показалось, для хорошей драматургии надо ещё. Она дала пощёчину с левой руки. И ещё, и ещё. У режиссёра носом пошла кровь.
– Какая достоверность! – сказал начальник секретарю.
– Ты сдурела? – изумился Ваня очень искренне. Он пытался увернуться, но без боксёрских навыков напропускал оплеух в колхозном стиле. Люба истинно рассвирепела.
– Мерзавец, гад! Прибью! – говорила она, вкладывая в замах всё накопившееся за лето.
– Осатанела! Что ты творишь?
– Моя любовь сегодня многолика! Бывает и такой! – гремела Люба.
Сразу после этой сцены грянул дождь. Но никто не подумал расходиться. Зрители и артисты вымокли мгновенно, на делегатов брызгало, но спектакль не замедлился, наоборот, стал выглядеть правдивей. У Бондарева от воды перестал работать микрофон. Поэтому Ване пришлось делать вид, что он разговаривает с глухонемым, транслируя его текст публике, но отделяя от своего вопросительной интонацией.
– Ты опоздал к баталии? И недоволен этим?
Бондарев виновато развёл руками, потряс передатчик микрофона, звук не восстановился.
– Спрашиваешь, отчего у меня морда в крови?
Бондарев кивнул.
– Графиня сбрендила от ревности. Поцеловать меня ей честь мешает. Но целоваться хочется. Поэтому – вот так.
Бондарев сделал несколько абстрактных жестов.
– Хочешь ты сказать, тебя тоже били по морде? Но никогда – графини?
Бондарев снова кивнул, довольный тем, как Ваня читает его мысли.
– Согласен, настоящая собака на сене. Сама не ест и другим не даёт. Ни с боку, ни посередине. Беги отсюда, не то и тебе достанется.
