– Мы ему сразу предъявили. Мотив: ревность. Возможностей совершить преступление – хоть сто раз. Алиби нет. Домой вернулся под утро. К тому же угрожал тебе прилюдно.
– Отпустите его. Он дурак. Мало ли что ляпнул сгоряча.
– И последнее доказательство, – сказал майор, – преступник сознался.
– Сам?
– Пришлось давить на психологию.
И майор показал чуть припухший кулак.
Дослушав полицейского, Ваня пошёл в церковь. Один. И долго там беседовал со стариком на иконе. Присутствовавшие старухи утверждают, что в беседе слышались два голоса. Не присутствовавшие и не старухи сошлись на том, что Ваня сбрендил. Совсем неудивительно, при тонкой психике и свалившемся горе.
Он вернулся, собрал актёров и сказал речь, начав её словами песни:
– Баста, карапузики, кончилися танцы!
Депутаты всё равно приехали. Утром следующего дня колонна чёрных лимузинов была замечена сначала у коровника, потом где попало. Большие люди выходили из машин, в дорогих костюмах, осматривали кусты и заборы. Говорили с местными. О каждой остановке специальный мальчик докладывал Ване. Откуда мальчик черпал информацию – осталось загадкой.
Он вбегал в кабинет, говорил:
– Молочную ферму осматривают!
– Хорошо, – отвечал Ваня.
Потом:
– В мастерские приехали.
– Что там?
– Все трактористы трезвые и злые! Много матерятся!
– Хорошо, – снова говорил Ваня.
Потом:
– В школу приехали! Обедают!
– Пора. Всем приготовиться! – скомандовал режиссёр.
Через полчаса делегацию вывезли на центральную площадь. Предложили рассесться на лавках под навесом. Плотник Степаныч рекомендовал не ёрзать. Конструкцию собирали ночью, некоторые доски остались неструганы. Занозы из задниц мы потом достанем, обещал Степаныч, но лучше избежать.
Голос плотника заглушал шум листвы и вообще все звуки. К щеке Степаныча приклеена была трубочка радиомикрофона. Все актёры получили это чудо. Ваня с вечера куда-то звонил и материализовал грузовик аппаратуры.
Иван Сергеевич прогнал Степаныча с площади и сам обратился к делегатам. Он сказал:
– Дорогие друзья. Наш драматический театр сгорел. Пожар, возможно, был лучшим его представлением. Сгореть за день до премьеры – это само по себе перфоманс. Но актёры здесь, и они рвутся в бой.
По понятным причинам мы будем играть в своей обычной одежде. Костюмы тоже сгорели. Из декораций сохранилась вот эта колонна из прекрасной фанеры. В нашем спектакле она играет двойную роль. С одной стороны, напоминает, что действие происходит в Неаполе XVII века. С другой – показывает, насколько условна вся эта театральная шелуха, насколько она вторична по отношению к подлинным чувствам, недостатка в коих, я вас уверяю, сегодня не будет.
Итак, мы начинаем. Чистый экспрессионизм. Вообразите взмывающий в небо занавес.
Ваня поклонился, отошёл в сторону. В центр площади вышла Люба, вынесла стул. Уселась. Как могла изобразила спящую графиню. Дыхание ровное, глаза закрыты. За её спиной, крадучись, пробежали Ваня и глава сельской администрации Олег Борисович Бондарев. Перебежав на другой конец площади, они заговорили:
– Тристан, атас! Валим отсюда!
– Влипли по самые гланды!
– Думаешь, она нас засекла?
– Ещё бы! Топаешь как слон! Она же не глухая!
Бондарев сорвал с себя кепку и запустил абы куда. Кепка шлёпнулась под ноги Любе. Девушка открыла глаза и потрясла кулаком вслед убежавшим.
– Эй вы, двое, стоять! Стоять, я сказала! Я вас запомнила! Охрана! Все сюда! Когда надо – никого! Входи кто хочешь, насилуй кого попало – никому нет дела. Я точно видела, здесь бегали двое! За что плачу? Лоботрясы! Поубиваю!
Люба вскочила и стала выразительно смотреть на толпу зрителей, окруживших площадь. Толпа зашевелилась и через несколько секунд выплюнула из себя механизатора Петю. Вроде даже ему дали напутственный пендель. Нетвёрдой походкой Петя вышел в центр. Уставился на делегатов.
– Ты, видимо, хочешь спросить, кто тебя звал? – подсказала Люба. Петя кивнул.
– Вы звали меня, графиня?
Он очень хорошо передавал неуверенность. Он плохо видел, ещё хуже слышал. В психиатрии такое положение называют сумеречным сознанием.
Люба ухмыльнулась:
– Поздравляю, Фабьо, ты проснулся! Быстро собирай своих архаровцев и дуй к забору! Они не сразу перелезут! Живо! Шкуру спущу!
Ничего не ответив, Петя убежал назад, в толпу.
Всплеснув руками, Люба обратилась к делегатам.
– Два негодяя бегают по дому, чуть не насилуют меня, а всем плевать! Как будто не графиня я, а девка пьяная в трактире!
Гости почувствовали лёгкий укол совести, хоть и не понимали ясно, в чём виноваты. В лежащей на земле кепке не было никакого криминала. Из толпы снова выбежал Петя. Заложив по площади широкий круг, он подбежал к Любе и поднял из-под её ног кепку.
– Шляпу я нашёл.
– Какая гадость! Брось! И вымой руки!
– Видать хозяин идиот. Но, может быть, ему идет?
– По перьям видно, шляпа негодяя!
Люба и Петя внимательно осмотрели кепку. «Какие тут могут быть перья, кто писал текст?» – как бы говорили зрителю их лица. Люба потребовала прислать к ней служанок для допроса. Из толпы вышли Светка и Ирина Павловна.
