Бондарев кивнул и побежал к звукооператору. Какое-то время публика следила за процедурой замены микрофона. Олегу Борисовичу пришлось оголиться до трусов, чтобы один провод вытащить, а другой пропустить под одеждой. Положительно, все части этого спектакля были очень интересны.
Тут Люба, прорыдавшись в углу сцены, снова подошла к Ване.
– Ты здесь? Ты сердишься?
– Ещё чего! Я счастлив!
– Что это? Кровь?
– Ещё бы!
– Зачем?
– Мне нужно. Я сохраню его на память о том, что между нами было.
– Но это мой…
– Не жадничай. Сходи к Отавьо, он даст тебе две тысячи эскудо. На платки. Вдруг мне снова захочется с тобой побеседовать.
Тут возникла заминка. Ванин нос не перестал кровоточить, и он не мог отдать платок, не превратив себя и площадь в декорацию скотобойни. Тогда Ирина Павловна легко и естественно выбежала, сунула Ване пакет салфеток. Свой окровавленный платок он отдал Любе, а сам некоторое время очень непринуждённо затыкал ноздрю бумагой.
Дождь прошёл, решили играть без антракта. В начале третьего акта измучившие друг друга Ваня с Любой расстаются.
Люба, разглядывая свои припухшие от драки руки, спросила:
– Ну как? Тебе легче?
– Ещё бы, с новым-то носом! – крикнули из толпы. Никто не засмеялся. Шутника вытолкали вон.
Люба повторила:
– Тебе легче?
– Мне нужно уехать, синьора.
– Я приношу тебе страдания?
– Страдания эти мне дороже жизни. Я уезжаю, чтобы спасти твоё доброе имя.
– И правильно. Я, конечно, буду реветь. Может, даже целую неделю. Но ты прав. Езжай.
– Сейчас?
– Да. Иди. Впрочем, нет. Постой. Нет, иди.
Люба отвернулась. Ваня стоял, не мог пошевелиться.
– Всё, уже ушёл?
– Да.
– А что же это тут стоит?
– Это тень моя. Она отказывается уходить.
– Почему?
– Она любит тебя.
– А ты?
– Я тем более. Чего же ты хочешь?
– Отдай мне меня всего.
– Не отдам. Твою тень я оставлю себе. А ты забери мою. Ступай. Тянуть время – всё равно что резать себя.
– Я ушёл. Будь счастлива.
Ваня повернулся и пошёл прочь. Решительно так ушёл.
– Как? Как мне быть теперь счастливой?
Дальше можно было ничего не играть. Женщины стояли с мокрыми лицами, мужчины шмыгали носами.
Третий акт прошёл менее яростно, зато быстро. Бондарев притворился жуликом, Степаныч играл аристократа, оба были похожи на крестьян. Неясным образом в результате их диалогов Ваня был признан графом.
Просто так сообщить радостную весть было нельзя. Лопе де Вега написал вторую сцену прощания. Уже ушедший Теодоро снова появляется и доводит Диану до слёз. Расстояние между горем и радостью должно быть максимальным.
Плакать на заказ Люба так и не научилась. Она готова была нюхать нашатырь или как-то смачивать глаза. Ваня сказал, это лишнее. Не старайся показать чего нет. Наоборот, говори свой текст бесстрастно. Зритель сам додумает эмоции и ещё удивится тому, как тонко ты сыграла.
Так и вышло. Народ рыдал вместо Любы. Хоть и знал, это горе временное. Сейчас придёт Степаныч, объявит Ваню графом и молодые поженятся. И Люба скажет:
– Теперь ты мой, и я тебя не отпущу!
– Ты забываешь, что я теперь граф и сам решаю куда идти.
– И что же ты решил?
– Я иду к тебе.
Декорации и костюмы сгорели, поэтому свадьбу изобразили одним долгим поцелуем. Могло показаться на миг, что Ваня пытается вырваться, а Люба как бы затягивает финал. Но это только казалось.
Толпа взревела.
– Невероятно! Невероятно! Воистину Белиссимо! – сказал большой начальник. Вопреки страхам итальянские гости не сочли представление экзекуцией и радовались не только самому факту финала. Каждый из них пожал руку артистам. Любочку целовали, назвали «Брава бела донна». На деревенский банкет не остались, уехали. Сослались на плотный график.
– График, ага. Устрицы у них стынут, – сказал Бондарев, но не сардонически, а с уважением к средиземноморской изнеженности.
– Не стынут, а греются, – поправил Ваня.
Столы накрыли тут же, на площади. И до ночи пили, смеялись, вспоминали разбитый Ванин нос и как Бондарев шлёпал губами, когда микрофон сдох. Вылитый окунь. И любили друг друга очень нежно. Потом был марафон поцелуев со слезой. Сильно за полночь Ваня уехал. Ночевать не остался.
Москва – великий психотерапевт, не хуже Анапы. Всё вокруг несётся, нет времени на самосозерцание. Всё что надо для лечения психики – забыть о себе. Увлечься чем-то, что тобой не является. Целыми днями Ваня работал. Он задумал великий спектакль про деревню. Работа режиссёра в начальной фазе сводится к беседам об искусстве с изящными людьми в приятных местах. Приятная работа. Это вам не бетон сверлить на морозе.
В журнале «Современный театр» вышла статья о спектакле в Мстёрах. Столичный режиссёр-де поставил в голой степи лучший спектакль последних лет. С какими-то пастухами, прости господи. Использовались позитивные штампы – «остроактуальный театр», «свежая кровь», «выход из зоны комфорта» и «истинный прорыв».
