Аристотель определяет холод, как то, что соединяет тела одной или различной природы. И это определение опять-таки никуда негодно, ибо ложно, чтобы холод соединял тела. Чтобы соединять тела, надо двигать их, но спросим рассудок, может ли холод двигать что-либо, и для нас станет очевидным, что это невозможно. В самом деле, под холодом мы понимаем или то, что мы ощущаем, когда нам холодно, или то, что причиняет ощущение холода, ясно, что ощущение холода не может двигать что-либо, ибо оно не может и толкать что-либо. Что же касается причины ощущения, то, рассуждая о вещах, мы не усомнимся в том, что ощущение холода причиняется покоем или прекращением движения. Итак, холод в телах будет лишь прекращением того рода движения, которое сопровождает теплоту, а следовательно, очевидно, что холод не разделяет так, как разделяет теплота. Значит, холод не соединяет вещей ни одной, ни различной природы, ибо то, что не может сообщить толчка, не может и соединять, словом, холод бездеятелен, а потому и не соединяет чего-либо.
1 De gen. et corrupt. Liv. 2, chap. 2.
Судя о вещах, согласно нашим чувствам, Аристотель соображает, что холод такое же положительное свойство, как теплота, потому что ощущения как тепла, так и холода реальны и положительны,
поэтому-то он и думает, что оба эти качества активны. В самом деле, если следовать впечатлениям чувств, то мы вправе думать, что холод — качество весьма активное, потому что холодная вода охлаждает и сразу заставляет расплавленные золото и свинец застывать и твердеть, когда мы выльем их из плавильника в воду, хотя теплота этих металлов была еще настолько велика, что она разделяла частицы тех тел, к которым прикасались.
Из всего сказанного нами о заблуждениях чувств в первой книге очевидно, что если в суждениях о свойствах чувственных тел мы будем опираться исключительно на чувства, мы лишим себя возможности открыть какую-либо достоверную и неоспоримую истину, которая могла бы служить принципом для прогрессирования в познании природы, ибо этим путем мы не можем даже открыть, какие вещи теплы и какие холодны.1 Так, если несколько человек дотронутся до тепловатой воды, одни найдут ее теплою, другие — холодною. Тот, кому тепло, найдет ее холодною, кому холодно, найдет теплою. Предположим, например, что рыбы также имеют ощущения, тогда они, по всей вероятности, находили бы воду теплою и в том случае, когда всем людям вода казалась бы холодною. То же следует сказать о воздухе, он кажется то холодным, то теплым, смотря по состоянию тела1 у тех, кто ощущает его. Аристотель утверждает, что воздух тепел, но мне не думается, что люди, живущие на севере, разделяли его мнение, ибо многие ученые, которые жили в климате не менее теплом, чем климат Греции, находили, что воздух холоден. Пока мы не будем связывать отчетливой идеи со словом «теплота», мы никогда не решим этого вопроса, бывшего в схоластике всегда вопросом важным.
Определения, которые Аристотель дает теплоте и холоду, не могут установить идей их. Например, воздух и даже вода, как бы она ни была тепла и горяча, соединяют частицы расплавленного свинца с частицами всякого другого металла. Воздух соединяет все жиры со смолою и всякими другими твердыми телами, и нужно быть крайним перипатетиком, чтобы выставлять на воздух мастику с целью отделить золу от смолы или выставлять на воздух какие-нибудь иные составные тела, чтобы разложить их на составные части. Итак, воздух вовсе не тепел, если держаться аристотелевского определения теплоты. Но воздух выделяет жидкости из тел, пропитанных ими, от него твердеет грязь, он сушит вывешенное белье, хотя Аристотель и приписывает ему влажность, следовательно, согласно его же определению, воздух тепел. Итак, посредством подобного определения мь| не можем уяснить, тепел ли воздух или холоден. Правда, можно утверждать, что по сравнению с грязью
1 См. книгу первую, с одиннадцатой главы по пятнадцатую.
воздух будет тепел, потому что он отделяет воду от земли, смешанной с ней, но, чтобы узнать, есть ли теплота в воздухе, которым мы дышим, нам пришлось бы испытывать различные действия воздуха на всякие тела, и все-таки мы не узнали бы желаемого. Поэтому всего проще и не философствовать о воздухе, которым мы дышим, а лучше говорить о каком-то чистом и первоначальном воздухе, которого нет на земле, и утверждать положительно вместе с Аристотелем, что этот воздух тепел, не приводя тому никаких доказательств и даже не отдавая себе ясного отчета в том, что понимаешь под этим воздухом и его теплотою, ибо таким путем легко дать принципы, которые нелегко опровергнуть, не по причине их очевидности и основательности, а по причине того, что они темны и подобны призракам, неуязвимым лишь потому, что у них нет тела.
