Я не останавливаюсь на определениях, которые Аристотель дает влажности и сухости, ибо очевидно, что эти определения не объясняют их природы. Согласно этим определениям, воздух вовсе не сух, потому что он нелегко удерживается в своих собственных границах, а лед не влажен, потому что он удерживается в своих границах и нелегко вмещается в границы чужие. Правда, лед не влажен, если под влажностью понимать жидкость, но если понимать ее подобным образом, то придется сказать, что пламя весьма влажно, влажны и расплавленные золото и свинец. Правда также, что лед не влажен, если под влагою понимать то, что легко прилипает к вещам, с которыми приходит в соприкосновение, но в этом смысле смола, жир и масло будут гораздо влажнее воды, потому что прилипают сильнее, чем вода. В этом смысле и ртуть будет влажна, потому что она легко прилипает к металлам, вода же не будет вполне влажною, ибо она не прилипает к металлам. Следовательно, для защиты воззрений Аристотеля нельзя прибегать к свидетельству чувств.
Но довольно разбирать эти удивительные определения четырех первичных качеств, которые дал нам наш философ, предположим, что все, что говорят нам чувства об этих качествах, неоспоримо. Утвердимся еще в нашей вере, будем верить, что все эти определения вполне правильны. Посмотрим, однако, правда ли, что все качества чувственных тел образуются из этих первичных качеств! Аристотель так утверждает, и он должен это утверждать, потому что он рассматривает четыре первичных качества как принципы вещей, которые он хочет объяснить нам в своих книгах физики.
Итак, Аристотель говорит нам, что цвета происходят от смешения четырех первичных качеств, белый образуется тогда, когда влажность превышает теплоту, как оно бывает у седеющих стариков, черный — когда влажность испаряется, например, в стенах цистерн. Путем подобных же сочетаний образуются все остальные цвета, запахи и вкусы также происходят вследствие различного смешения сухого и влажного, вызванного теплотою и холодом, от, подобного же смешения зависят даже тяжесть и легкость. Словом, по мнению Аристотеля, все чувственные качества необходимо производятся двумя активными качествами, теплотою и холодом, и состоят из двух пассивных, влажности и сухости, тогда только возможно некоторое правдоподобное соответствие между принципами Аристотеля и следствиями, выведенными им из них.
Однако убедиться во всем этом еще труднее, чем в тех положениях, которые я привел выше из аристотелевских сочинений. Трудно поверить, чтобы земля и другие элементы не были бы цветными или видимыми, если бы они находились в своей природной чистоте и без смешения с первичными качествами, хотя ученые комментаторы этого философа и уверяют нас в том. Нельзя понять, что хочет сказать Аристотель, когда утверждает, что волосы седеют вследствие влажности, которая у стариков сильнее теплоты, даже если для уяснения его мысли и поставить определение на место определяемого, ибо, очевидно, бессмысленно говорить, что волосы у стариков седеют вследствие того, что то, что нелегко удерживается в своих границах, но удерживается в границах чужих, берет верх над тем, что соединяет вещи одной природы. Трудно также поверить, чтобы вкус можно было объяснить, сказав, что он состоит в соединении сухости, влажности и теплоты, особенно, если заменить эти слова теми определениями, которые Аристотель дает им, что было бы полезно, если бы эти определения были хороши. И трудно не смеяться, если на место тех определений голода и жажды,1 которые дает Аристотель,-говоря, что голод есть желание теплого и сухого, а жажда — желание холодного и влажного, поставить определение этих слов и называть голод желанием того, что соединяет вещи одной природы и что легко удерживается в своих границах и с трудом в границах чужих, а жажду определять как желание того, что соединяет вещи одной и различной природы и что не может удерживаться в своих границах, но легко удерживается в границах чужих.
Правило, предписывающее ставить иногда на место определяемого определение, весьма полезно для того, чтобы узнать, хорошо ли были определены термины, и чтобы не ошибаться в своих умозаключениях, ибо таким путем можно обнаружить, нет ли двусмысленности в терминах, не ложны ли и не несовершенны ли мерила отношений, последовательно ли мы рассуждаем. Раз это правило верно, что же мы должны сказать о рассуждениях Аристотеля, которые при применении этого правила обращаются в нелепую и смешную галиматью? И что можно сказать о всех тех, кто рассуждает исключительно на основании смутных и ложных идей чувств? Ибо это правило, способствующее ясности и очевидности во всех правильных и основательных умозаключениях, вносит в их рассуждения одну путаницу.
1 De amina. Liv. 2, chap. 3.
