Ренфро однажды заявил, что Дайану надо занести в список вымирающих видов, поскольку она не признающий смертной казни коп, хотя она и объясняла, что пожизненное заключение кажется ей гораздо более суровым наказанием, чем казнь на электрическом стуле или инъекция яда. Лишение жизни — избавление от заключения в тюрьме.
А что теперь? Когда она знает, насколько горько безвинной оказаться за решеткой и сознавать, что у тебя отняли жизнь? И это сделали двое людей с положением в обществе, двое хороших парней, двое рыцарей в сияющих доспехах, столпов баптистской церкви Болтона, двуличных, бесчестных, алчных, лживых, которые для достижения собственных целей легко втопчут человека в грязь.
Дайана размышляла об этом и вела машину в послеполуденную жару по автостраде под бескрайним небом по территории, которую некогда клялась защищать ценой даже собственной жизни, и не сомневалась: да, она способна на убийство. Способна свершить правосудие старинным способом — как в былые времена в Техасе и вообще на Западе творили справедливость и несправедливость. Явиться к Гибу Лоуву, посмотреть в глаза и застрелить. Затем открыть дверь в кабинет окружного прокурора и одним выстрелом опрокинуть богомольного ловкача с его мягкого прокурорского кресла. Разделаться с ними обоими. У нее даже есть шанс скрыться. А если не удастся? Дайане не впервой отбывать срок. Ее быстро засунут в камеру смертников. Так что очень может быть, не пройдет и двух лет, как она покинет этот мир. А то, что она боролась… кто-нибудь и прислушается. Услышит. Ясно одно: терять ей нечего. У нее отняли право голоса, достоинство, работу, возлюбленного, смешали с грязью ее имя. Лишили всего. И еще они были убийцами, разве что не выпускали кишки собственными руками. Использовали для этого грязного дела государственный механизм.
Дайана почувствовала, как в ней закипает злость. Сидела неподвижно, вела автомобиль по прямой, как стрела, автостраде и ощущала, как ее бросает то в жар, то в холод. Да, Гейл права: не следовало брать эту штуковину из охотничьей хижины. Она потянулась и дотронулась до рукоятки пистолета, желая убедиться, что оружие на месте. Пистолет никуда не делся. Внутри всколыхнулась волна энергии, родилась из гнева, поднялась из глубин ее существа, легким покалыванием взлетела по позвоночнику к голове, наполнила силой руки и ноги. Вроде бы такое же, но совсем непохожее ощущение на то, что Дайана испытала, когда ночью обнаружила незапертую дверь склада и поняла, что внутри засели грабители и брать их придется ей. Опасность. Сознание опасности. Разница заключалась в том, что это ощущение возникло не извне, а непосредственно изнутри, захлестнуло целиком, наполнило все ее существо. А затем пронесло сквозь гнев, сквозь самую миазматическую его сердцевину и выбросило по другую сторону.
Дайана успокоилась. Стала совершенно безмятежна. Как никогда. Теперь она знала, что сможет их убить.
А Гейл тем временем сидела на кровати и держала перед глазами записку.
«Привет!
Многого доверить бумаге не могу. Я должна сделать то, что мне следует сделать. Я тебе об этом говорила. Исправить положение любыми средствами. Я взяла свой телефон, если захочешь со мной связаться. Но не собираюсь тебя в это втягивать. Спасибо за помощь и за то, что была мне самым верным другом из всех, кого я знала. Желаю тебе счастья и никогда не забуду.
P. S. Машину верну, как только со всем покончу».
Идиотизм! Дайана сошла с ума! Рехнулась. Гейл ничего не оставалось, как признать это. И держаться от нее подальше. Необходимо выметаться из отеля. Туда, где Дайана не сумеет ее найти, а значит, рассказать другим, где ее найти.
Самый верный друг из всех, кого она знала? Печально, что Дайана так одинока. А может, и нет. Гейл задумалась: насколько она сама способна приспособиться к другим, ужиться с человеком, если он не отбывал срок? В этом все дело. Тюрьма изменяет навсегда. Физическое ограничение в пространстве расширяет личность, раздвигает внутренние горизонты, и становится видимым то, что было заложено в человеке всегда, но оставалось скрытым от неискушенных глаз. Не испытавший тюрьмы не в состоянии понять до конца того, кто там был. Зато Гейл сообразила, о чем говорилось в записке. Они стали подругами навечно. В том смысле, в каком не могли бы дружить с теми, кто не сидел под замком.
И вот Дайана сбежала. Исчезла раньше, чем настало время. Решилась на то, что выше ее сил. Гейл устало сгорбилась на кровати. Наверное, подобные чувства испытывает мать, узнав, что дочь-подросток удрала с любовником.
