Он умел целоваться, как никто, да и она знала в этом деле толк. Иногда ей казалось, что эти ощущения от того, что он ее любит. Ренфро вел себя именно так. И это ее пугало. Меньше всего на свете ей хотелось серьезных отношений, которые кончаются слезами, ссорами и ненавистью друг к другу. Не нужно это все.
— Ты сегодня ершистая.
— Может быть.
— Не в духе? — Он послал ей свой особенный взгляд.
Дайана промолчала.
— Черт возьми, девочка, кто тебя достал?
— Лоув — преступник! — Посетители повернулись в их сторону. Она понизила голос: — Ты это знаешь так же, как то, что мы с тобой здесь сидим.
— Не исключено, что знаю. Но не собираюсь раздувать дело. Только благодарю Бога, что расстался со значком помощника шерифа до того, как он заступил в должность. И сочувствую тем, кто работает в его округе. Скажу тебе так: служить в полиции — гораздо лучше.
Однажды Ренфро спросил ее, когда ей впервые пришло в голову стать копом, но она не ответила. А произошло это, когда Дайана училась в седьмом классе и, возвращаясь из школы, напоролась на пороге дома на выходившего из материнской спальни сожителя. Они нестерпимо долго смотрели друг на друга; девочка вспыхнула от стыда, и ее щеки приобрели цвет растущего во дворе олеандра. А он, напротив, не опешил, не смутился, посмотрел на нее холодно, свысока, словно на грязь под ногами, и гордо уселся в свою «тойоту-пикап», скрипучий автомобильчик, который и грузовичком-то не имел права себя называть. Дайана смерила ненавидящим взглядом удаляющуюся машину: «Только попадись мне на глаза!» Она заставит себя уважать. Он еще подойдет к ней на полусогнутых, если она будет в этом нуждаться. Да не только он, но и все остальные в Овертоне. Кроме разве что матери. Мать не понимала, что значит уважать даже саму себя.
— Ренфро, — промолвила Дайана, — шериф Гиб Лоув не дурак. Он воплощенное зло.
— Ну давай, договаривай, Дайна, — подмигнул он ей. — И подминает здесь все под себя, полагая, что выполняет работу Создателя.
— Как, например, когда записал Рика Черчпина в смертники? Бог свидетель, прекрасный пример мастерского сыска.
— Черчпин — дрянь. Однако не вкручивай мне мозги, не уверяй, будто сочувствуешь ему.
— Я никому не сочувствую. Но не он совершил эти убийства.
— Не уверен.
— Вспомни, меня хоть раз вызывали для дачи показаний? А ведь именно я присутствовала на месте преступления. Убийца был белым, Черчпин — нет. Он даже отдаленно не напоминает того человека. А у Эла Суэрдни кишка тонка, чтобы даже называться окружным прокурором. Я к нему иду рассказать о том, что видела, а он заявляет, что следствие обойдется без моих показаний. Не желает сделать ничего, чтобы не смутить присяжных. Мерзкий тип!
— Ну, ну, девочка, — успокаивающе произнес Ренфро. — Проехали. Угомонись. Не стоит кипятиться. Уверен, адвокат Черчпина подаст апелляцию. Может, тогда и тебя позовут дать свидетельские показания.
— Велика радость! Выступать от имени защиты! Погубить дело для обвинения! Я стану посмешищем для всех. Без малейшей надежды на повышение. Будь уверен, я готова бросить эту службу. Можно с таким же успехом быть юристом.
— И возиться в том же самом дерьме, только с более высокой зарплатой и меньшим риском. Не придуряйся, тебе нравится работать на улице. Ты сама это знаешь.
Дайана вздохнула:
— Хорошо бы, кто-нибудь ограбил банк или обокрал супермаркет. Ерундовыми вызовами я сыта до следующей Пасхи.
— Дайана!
Она горестно вздохнула.
— Если ты серьезно насчет юридического факультета, а я бы этого хотел, и если бы ты поступила в университет…
— Ты бы этого хотел?
— То могла бы жить у меня. В моей квартире. Ведь тебе придется платить за образование и все такое… — Он так серьезно на нее посмотрел, что Дайане показалось, она вот-вот растает.
— Очень мило, Ренфро, но беда в том, что я никак не соображу, что мне делать. Пока не решила. Выхожу из себя из-за того, что творится вокруг. А это неправильно.
— Не исключено, что ты вообще не видела убийцу. А тот парень делал там что-либо еще. Согласен, в такой поздний час, конечно, что-нибудь незаконное. Но убил не он. А когда заметил тебя, психанул и увел твою машину. Согласна?
— Слушай, ты желаешь убедить меня, что обвинения Гиба Лоува против Черчпина хоть сколько-нибудь обоснованы? Говори, в чем дело?
— В свое время он мечтал стать курсантом, — спокойно ответил Ренфро.
— Черчпин?
Ренфро кивнул.
— Когда учился в средней школе. Тогда детектив Эфирд служил патрульным сержантом. И в соответствии с программой подготовки Черчпин несколько раз выезжал с ним на дежурства.
— Что же с ним приключилось?
— Метамфетамин. Пристрастился глотать калики, вот что с ним приключилось. Эфирд перепробовал все, что мог, но Черчпин только глубже тонул. Стал твердить, что ему уже не выкарабкаться. А был неплохим парнишкой.
— Ну и я о том же! А теперь его засунули в камеру смертников. Поразительно! На его месте должен быть шериф. Хотела бы я знать, как он вывернется.
— А кто с него спросит? — усмехнулся Ренфро. — Ты? Я? Они с окружным прокурором — два сапога пара и делают все, что хотят.
— Скажи что-нибудь новенькое.
