— «…во время которого в тот кровавый день террористами-грабителями из группы „Свободу без промедления!“ были зверски убиты два охранника и кассир и похищены свыше двух миллионов долларов. Вам также, вероятно, известно, что правительство, выдвинувшее обвинение против Рубин и ее соответчика по делу об ограблении банка, позднее отказалось от их судебного преследования. Хочу отметить: это случилось не потому, что мы не рассчитывали добиться их осуждения, а в силу того, что Рубин и ее соответчику Тому Файрстоуну незадолго до того был вынесен приговор, согласно которому они лишались свободы на срок семьдесят два года за хранение оружия и взрывчатых веществ. Это обстоятельство вы должны принять во внимание, когда станете рассматривать петицию Рубин об условно-досрочном освобождении. Мы решили, что срок семьдесят два года — достаточное наказание и дальнейшее судебное преследование окажется лишь напрасной тратой средств налогоплательщиков. В то время нам не пришло в голову, что Рубин способна питать какие-либо надежды на условно-досрочное освобождение, тем более — подать об этом прошение. Рассмотрим факты».
Гейл смотрела на свои лежащие на коленях руки и слушала, как Уайт перечислял приводимые Элвином Лэнгхедом доводы.
— «Мы не сомневаемся, что Рубин участвовала в подготовке и осуществлении ограбления банка в Филадельфии. Она известная подручная…»
И так далее в том же духе. Но это не факты, а предположения. Если бы у Лэнгхеда имелись факты, разве он не потащил бы ее в суд? Гейл не имела никакого отношения к ограблению банка, и он это прекрасно знал. Она могла доказать свою Невиновность судье и присяжным. Вот поэтому Лэнгхед отказался от обвинения, а вовсе не из чувства доверительной ответственности перед хреновыми недоумками-налогоплательщиками Америки. Дьявольщина! Гейл испугалась, как бы растущий в ней гнев не отразился в глазах, как бы они не позеленели или с ними не приключилась иная странность. Она не представляла, как в ближайшие мгновения сумеет справиться со своим чувством. И ощутив, как что-то острое впивается в ладони, поняла, что это ее ногти. Она не подняла головы. Иначе могла бы сорваться.
В тот раз Гейл пыталась принудить Генерального прокурора к действию, обратилась с петицией к суду, чтобы ее дело было рассмотрено, но истец отказался от иска, и судья согласился. Все очень просто. Мы не выдвигаем обвинений. У тебя не будет шанса доказать свою невиновность. Не будет шанса встретиться лицом к лицу с обвинителями. Суд, дорогуша, не посвятит тебе ни единого дня. Ступай в тюрьму, где тебе место.
В комнате воцарилось молчание. Уайт опустил письмо на стол. Лоррейн Грей и Рокко смотрели на Гейл. Слава Богу, она не расплакалась. Это было бы самым последним делом. Нет, она не прольет ни слезинки перед… этими кретинами.
— Не подумайте, что мы не сочувствуем вашему положению, — произнесла Лоррейн Грей.
Гейл не отрываясь смотрела на нее. Рокко уже это говорил. Председатель комиссии тяжело вздохнул, положил пухлые ладони на письмо и разгладил на столе.
— Это отказ, — подытожил он. — Генеральный прокурор США требует еще двенадцати лет заключения, прежде чем согласится на условно-досрочное освобождение. Вы выслушали доводы. Вы могли бы возместить убытки. Но во время ограбления банка в Филадельфии погибли три человека и было утрачено свыше двух миллионов долларов. Такой долг не вернуть.
— Но я этого не делала! — Гейл поднялась со стула и нависла над Уайтом. — Меня не судили. Мне не предъявили обвинения. А если бы судили, то непременно оправдали бы. Это нечестно!
— Полагаю, вы не вправе утверждать, виновны или нет. Но в любом случае это то, что требует обвинитель.
То, что требует обвинитель… Хорошо бы Мэл был сейчас с ней. Но они решили, что без него слушания пройдут в более сердечной обстановке. Гейл знала, что сказать. Беда в том, что ее слова не имели никакого значения. Решение приняли задолго до того, как она предстала перед комиссией.
Гейл стояла у стола. Она не чувствовала пола под ногами. Стены шевельнулись и двинулись в ее сторону. Трое членов комиссии смотрели на нее с таким равнодушием, что ей захотелось отхлестать их по щекам. Сделать хоть что-нибудь — повалить с мест, вышибить из них самодовольство. Возникло острое желание все переломать: стол, стулья, идиотские, никчемные папки, разрушить стены и дверь, всю проклятую тюрьму. Своими руками разнести по кирпичику. Удастся ли ей это сделать через двенадцать лет?
Гейл села и скрылась в темном омуте внутри себя, где находила убежище от собственной жизни. Ее больше не существовало. Место, где она находилась, было нереальным. Тут ничего не происходило. Не существовало ни небес, ни преисподней. Гейл представляла собой лишь скопище случайно соединившихся друг с другом частиц и последовательную цепь химических реакций, которые вели к новым химическим реакциям. А жизнь — это нечто такое, что случалось с другими. Не здесь, а там, в реальном мире.
