— Родион, мы знакомы не первый год, уверен, ты понимаешь, что делаешь, но ума не приложу, как на этом можно заработать. Девочка оставит нас без штанов. Хотя, я был бы ни прочь побыть с ней без штанов, — мужчина за компьютером усмехается, похабно потирая руки.
— Займись делом, слишком много болтовни.
— Скорее бы уже они занялись делом, а то я засыпаю. На кой она тебе сдалась? Ни о чём же.
— Тише. Помолчи.
— Не беспокойся, нас не слышат, они за три сотни километров отсюда.
— Знаю, но всё равно, помолчи.
— Она тебе нравится, что ли?
— Это не твое дело.
— Точно нравится. Вижу, нравится. Вас, богатых, не понять. Как называется это психическое расстройство, когда наслаждаешься тем, что девушка, которая тебе нравится, проводит время с другим?
— Не знаю, я не получаю от этого удовольствие.
— Смотри, кажется, он провел рукой по её лицу, она смотрит на него, так-так, о, да они целуются, ну надо же, наконец-то.
Крепкая рука сплющила алюминиевую банку в шайбу. Человек за компьютером вздрогнул и испуганно уставился на своего друга, мявшего металл, как пластилин. Его тонкое красивое лицо сохраняло спокойствие, только карие глаза блестели азартно и обреченно, как у игрока, который уже сделал ставки, но исход соревнования ещё слишком далек от его прогнозов.
— Родион, ты в порядке?
— Да, лучше и быть не может, — ответил парень, неряшливо бросил измятую банку в стену, та отскочила и легла в центр мусорного ведра.
— Может, хватит на сегодня? Пятница всё-таки, почти полночь, а запись можно будет посмотреть в любое время.
— Может, и хватит. Да, ты прав, хватит на сегодня. Отвези меня домой и отдыхай. В воскресенье едем в Рязань.
***
Пятничным вечером машина остановилась в Новом проезде у единственного двора, где не горели ни фонари, ни окна в доме.
— Спасибо, Серёж, — сказала я быстро на одном выдохе и осеклась, машинально чуть не добавив «ты настоящий друг». Недосказанное Серёжа додумал, но оскорбиться не успел, его щёку обжег поцелуй.
— Я не хочу уезжать.
— Придется.
— Знаю, но не хочу. Давай встретимся через час или два, если ты не сильно устала.
— Устала, — бормочу, глядя в окно. Родителей дома нет. О том, что сегодня приеду, им не говорила, да и домом этот адрес давно перестала считать. Сюда тянет ровно до порога. Дальше, сталкиваются прошлое, от которого сбежала сразу после школы и настоящее, от которого не убежишь. Ничего здесь не меняется, только отец с мамой стареют, да сдох пес, которого я притащила щенком ещё в седьмом классе.
Серёжа отрешенно пялится на руль, зевает. От усталости глаза его покраснели, мышцы на лице чуть опустились.
— Ключи забыла, представляешь, — лгу, чтобы не оставаться в одиночестве. — Родителей, видимо, нет дома, но ты езжай, если торопишься, а я их тут подожду. Скоро приедут, наверное.
— Нет, нет, — неожиданно бодро протестует Серёжа, — совсем не тороплюсь. Хочешь, поехали ко мне. Мама обрадуется, она тебя любит, чуть ли не сильнее чем меня.
— Ты говорил ей о нас?
— Ещё нет. Как раз будет повод.
— Нет, нет, нет, категорически нет, и ещё сто тысяч раз нет, — сглатываю, пересохло во рту. Впутывать в эту историю тетю Таню в мои планы никак не входит. Я к ней отношусь с уважением, но шоу рано или поздно кончится, Серёжа тоже не навсегда, а вот слава, которая с её лёгкого языка разнесется по всей Мещёрской низменности, от меня уже не отстанет. — Не хочу. Ну, сам посмотри, выгляжу, как чудище, как пугало огородное, голова грязная, одежда мятая, б-р-р.
— Для меня ты самая красивая.
— Прям таки самая?! Не преувеличивай, — смущенно улыбаюсь.
— Не преувеличиваю.
— Допустим. Делать-то, что будем?
Не ответив, он потянул правой рукой рычаг, и машина медленно покатилась по улице. Вальяжно развалившись, Серёжа добавил громкость на магнитоле, и небрежно придерживая руль пальцем, открыл оба окна. Сделал он это, разумеется, не для того, чтобы пустить в салон вечернюю прохладу, а чтобы меня лучше было видно в его компании. Хвастовство у мальчишек в крови, рождается раньше них и не переводится с годами. Не скрою, быть предметом этого хвастовства приятно. Мы приближались к школе, в которой когда-то учились, знакомых по пути не встретили. С едва уловимой досадой, Серёжа свернул на стоянку в тридцати метрах от школы и заглушил мотор. По усталому лицу скользнула тень улыбки, настолько неясной, что уголки рта лишь слегка распрямились, да приподнялись залысины.
— Помнишь школьные дискотеки?
— Да так, не то, чтобы очень хорошо, а что? — спросила я с ложным безразличием, потому как, что-что, а школьные дискотеки вспоминать не хотела бы никогда, ни как тошнит после джин-тоника, ни въевшийся в одежду сигаретный дым, ни сердитый взгляд отца, ни нотации матери утром.
— Мы танцевали медленный танец, играла мелодия нашей песни…
«Что? Нашей песни?» — застряло в сознании, после чего я уже ничего не слышала. «Нашей песни? Нашей? Вот так взять и спросить его: Какой ещё нашей песни, Серёжа? Что за бред? Мне было пятнадцать, и танцевала я не под нашу песню, а под какую-то там песню и не то, что песню, я и тебя-то не очень хорошо помню, тоже мне событие».
