— Помнишь? Помнишь? — тараторил Серёжа, то хватая меня за руку, то активно жестикулируя.
— Конечно, помню, как такое забыть, — поддерживаю его, чтоб в очередной раз не обидеть.
— Да, вот ведь было время! Витю конечно жалко, но что поделать.
«Витю?» — меня словно разморозили. — «Кто такой Витя? Почему его должно быть жалко и что, вообще, я здесь делаю?», — задаюсь вопросами. Одна за другой сыплются истории из прошлого, бахвальство ранним пьянством, дебошем, хамством. Наконец, понимаю, зачем мы сюда приехали — в других декорациях эти байки звучали бы ещё глупее. А ночь такая звёздная. Чем меньше города, тем ярче звёзды. Серёжа гладит мои грязные волосы, вдыхает их запах, целует висок, щёку, губы, нижней губой приподнимает верхнюю мою, сует между ними язык. Не сопротивляюсь, мне нравится, как он это делает — нежно и чутко. Рука скользит от волос к груди, круговыми движениями повторяет форму чашечки лифчика, опускается под маечку. Недовольно цокаю на ухо:
— Стой! Нельзя! Не так же быстро. Ну что ты делаешь? — мои возражения действуют, как красная тряпка на быка, сопя, он напирает, и я уже чувствую, как пальцы ласкают мою грудь под лифчиком.
— Перестань, — говорю решительно, одергиваю руку, вжимаюсь в сидение, отворачиваюсь к окну. Серёжа выпрямился перед рулем, в темноте сложно разглядеть выражение его лица, но только не раздувающиеся ноздри, их даже с космической станции видно, причем, без бинокля.
— Серёж?
В ответ тишина.
— Серёж, ты обиделся, что ли?
— Нет, — слышу оскорбленный тон, — с чего бы?
— Серёж, не будь ребенком. Всё случится, только давай не здесь, ну и не в машине же… отвези меня домой, я устала.
— Как прикажешь.
***
— Ма-а-а-м, пап, я дома, — кричу с порога, разуваясь. В окне было видно синее свечение экрана телевизора. Они дома и не спят, но я предпочитаю громко заявить о себе, чтоб, как бы это сказать, э-э-э-э, ну не стать случайным свидетелем постельной сцены, что ли. Родителям за пятьдесят, но целуются они не только на годовщину свадьбы, спят вместе, и уж если я когда-нибудь соберусь замуж, то только за такого же мачо, как папа.
— Почему ты так поздно? Почему не предупредила? Что-то случилось? — встревожено бурчит отец, вырастая в коридоре, как скала из тумана.
— Привет, папа, — говорю чуть громче, чем следовало, — вот что должно случиться, чтобы я к вам приехала? Ни-че-го. Собиралась ехать завтра, но меня друг подвез сегодня. Всё хорошо.
— Точно?
— Точно-точно.
Подошла мама. Мы её разбудили, и блаженно улыбаясь в полудреме, она опирается на руку отца, внимательно рассматривает меня, особенно живот, не стал ли он, тайком от нее, больше.
— Всё хорошо? — спрашивает она отца.
— Говорит, хорошо. Её друг привез.
— А где он?
— Друг у себя дома, а я у себя дома, — вмешиваюсь в их разговор.
— А почему в коридоре стоите?
— Идите спать, мам, пап, что за допрос вы устроили? — я посмотрела на часы, второй час ночи.
— Действительно, что за допрос? — сказал отец и тоже посмотрел на часы, — можно подумать, ты каждый день приезжаешь посреди ночи. Конечно, мы переживаем. Где твои вещи?
— Он меня с работы забрал, а вещи в квартире остались.
— Не нравится мне всё это, — подозрительно сощурился отец.
— Пап, — говорю и крепко его обнимаю, — всё хорошо, ложись спать. Он целует меня в лоб, заглядывает пристально в глаза, подмигивает, берет за руку маму, и они уходят в спальню.
Поздняя ночь, давящая тишина. Не спится. Моя кровать направлена ногами к окну. Полнолуние. Светло, хоть книгу читай. Неуютно. Люцифер, должно быть, с ума без меня сходит, или спит, как обычно, на всё наплевав. Вот бы и мне на всё наплевать и спокойно спать, но нет же, я звезда реалити-шоу. «Что случилось?» — спрашивают родители. Что случилось, то случилось, скоро всё сами увидите, гордиться будете или сквозь землю провалитесь, кто знает, что они там наснимали, и ещё наснимают. Одно я знаю наверняка, здесь камер нет, и никогда не будет, здесь папа, здесь я под его защитой, в своей комнате, в своей постели.
Слышу шкворчание, в приоткрытую дверь проникает запах самой вкусной в мире жареной картошечки, негромко работает телевизор на кухне, на улице светло, поют птицы. Мама зашла в комнату, потопталась на пороге, не решаясь меня будить, но я давно не сплю и краешком глаза за ней наблюдаю, она это видит.
— Доброе утро, полуночница.
— Доброе утро, — отвечаю, потягиваясь и зевая.
— Как спалось?
— Хорошо.
— Вставай, умывайся, завтрак стынет на столе.
— Я вас люблю, мам.
— Мы тебя тоже любим. Почему ты не позвонила вчера, что приедешь? И кто этот загадочный друг?
— Ничего загадочного, Серёжка Синицын.
— Припоминаю такого, всё бегал за тобой.
— Было…
— Хороший мальчишка.
— Мам, не начинай.
— А я что? Я ничего. Хороший мальчишка, говорю, воспитанный, всегда здоровается.
— Мам…
— Ладно, потом расскажешь, голодная же, давай бегом в ванну и на кухню.
