Не знаю, как я жила всего две недели назад. Скучно, совершенно нечем заняться, некому позвонить и в гости некуда пойти. На полочках много книжек, но все зачитаны до дыр ещё в школьные годы, да и кроме так называемой зарубежной классики, из числа той, что в советские годы одобрила внешняя разведка, тогда же и напечатанной, ничего нет. Когда-нибудь напишу свою книгу, даст Бог, опубликую, и может быть, даже получу гонорар. Когда-нибудь, но точно не сегодня, литература это труд, а натрудилась я уже сверх меры.
Вечер прошел за перелистыванием ленты новостей в социальных сетях. «Новостей» громко сказано, по большей части ерунды, которой сто лет исполнится в обед, но встречаются и любопытные сплетни, квазинаучные якобы факты, опровергнутые миллион раз. Но всегда найдется тот, кто в них поверит, и тогда в комментариях разворачиваются нешуточные баталии. Незнакомые между собой люди готовы задушить друг другу, споря, является та или иная актриса худшей или лучшей в нынешнем столетии по версии какого-нибудь никому неизвестного журнала. Те, кто в реальности стесняются «здравствуйте» произнести при встрече, тут, на виртуальных просторах Интернета, разрываются, как бешеные псы. Да что я говорю, это виртуальное пространство давно уже стало реальным и совсем скоро в нем появятся гигабайты видеофайлов, героем которых буду я. И снова найдутся те, кому не всё равно, и снова будут спорить о чём-то, и грязи хватит на всех.
Серёжа позвонил в одиннадцатом часу. Заплетающимся языком назвал меня сто тысяч раз любимой. Показушник. Шум на заднем плане выдает, что он не один, что в шумной компании таких же горе-самцов и бестолочей, а по сути маменькиных сынков. Рассказал им, наверно, как с Алёнкой живёт, той самой, что в школе первой красоткой была, и, может, даже подерется с кем-нибудь, кто плохо скажет про меня. Но не сильно, так, скорее, для вида. Алёнка — Серёгина девчонка, будут теперь называть меня в Касимове. А с каких пор меня это стало беспокоить? И кем я только не была? И кем ещё буду для них?
Плохо спала, мучили кошмары. Проснулась среди ночи. Ощущение присутствия посторонних глаз сдавило грудь. Оказалось кот. Подкрался, негодник, залез на меня и сидит, как ни в чём не бывало. Согнала наглую зверюгу, но долго ещё не могла заснуть. Думала про Серёжу. Какой он, когда пьяный? По-настоящему пьяный, а не слегка хмельной после двух бокалов вина. Бывают же буйные люди, теряют контроль над собой, натворят дел и ничего не помнят наутро, а бывают такие, в которых просыпается приступ нежности и любовь бескрайняя к каждой букашке. Не знаю, что хуже, и Серёжу толком не знаю, а живу с ним в одной квартире, постель с ним делю…
***
— Любимая, я приехал, — кричит Серёжа. Громко хлопает входная дверь. Радость-то какая. Только прилегла после тяжелого воскресного дня, только приготовилась насладиться тишиной в сияющей чистотой квартире, да не тут-то было. Про покой можно забыть. В коридоре звякнули стеклянные баллоны, сложенные в спортивную сумку, гостинцы с малой родины. Обтирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони, Серёжа ввалился в комнату обутый, прошел три шага, плюхнулся на диван, широко расставив ноги в стороны, и запрокинул голову на спинку. — Фух, любимая, как же я соскучился. Гнал, как сумасшедший, за два часа долетел, — говорит он, поглаживая мою ступню потной ладонью. — К тебе торопился, вот. Всякого такого съестного привез, варенье, соленье, печенье. Сейчас откроем, с пюрешкой навернем.
— Серёж, а я, вообще-то убирала сегодня, если ты не заметил…
— Да-да, заметил, умничка.
— Заметил? Так, а какого ж лешего ты обутый запёрся?
— А, ты про это. Сейчас разуюсь. Долго, что ли, — бубнит он себе под нос, и, не наклоняясь, поочередно толкая один кроссовок другим, шумно сбрасывает их на свежевымытый пол. От злости немею, вынимаю ступню из-под его ладони, как кинжал из ножен, и, распрямив, бью что есть силы пальцами между ребер. Получилось не больно, а даже как-то игриво, пытаюсь повторить атаку, но мое оружие быстро оказывается в его руке и покрывается множеством поцелуев. Стало щекотно, и я со злостью одернула ногу, ногтем большого пальца чиркнула Серёже по носу, оставив на кончике красный след.
— Ты чего? Больно же.
— Так тебе и надо.
— Перестань, ты мне как будто бы не рада.
— Ни тебе, а вот этим вот твоим башмакам рваным-драным, которые ты разбрасываешь где попало. А я полы руками мыла, между прочим.
— Всего-то! Давай сюда тряпку. Секунда делишек, а разговоров на целый день, — сказал Серёжа, ушел в ванную вернулся со старым махровым полотенцем, исполнявшим роль половой тряпки, — и на вечер ещё останется разговорчиков, — причитал он себе под нос, кое-как протирая пол.
— Всё! Видишь? Следа не осталось. И из-за этого ты обиделась?
— Нет.
— Я же вижу, что обиделась.
— Ну, а чего тогда спрашиваешь, если видишь?
— Любимая, ну перестань. Тебе не идёт, когда ты злишься.
— Да ты что? А ты не зли меня, я и не буду злиться.
— Ладно, не буду.
— Не нужно делать мне одолжений.
— Я не делаю тебе одолжений.
— А зря. Мог бы сделать, ничего с тобой не случилось бы.
