– Ты скрываешься от Зирко, это я знаю, – сказала Блажка. Крошечная тень сомнения слегка омрачила взгляд одинокого глаза. – Я не дура, нахрен, Жрика. Я знаю, кто ты и почему Страва хочет тебя вернуть.
– Ты ничего обо мне не знаешь, девка-полукровка.
Блажка встала.
– Ва. Гара. Аттукхан.
Полурослица распахнула глаза.
– Я не говорю по-уньярски, – призналась Блажка, – но я чертовски хорошо знаю, что это значит. То и дело слышу это с тех пор, как ушел полукровка, которого я люблю. Слышала даже, когда была в Страве в последний раз. Уньяры, у которых я жила, были стариками и считали, что я сплю, но говорить шепотом у них совсем не получалось. Они друг друга не слышат. И теперь благодаря тебе я кое-что в этом смыслю. Не знаю откуда, но уньяры в курсе, что я возлежала с их прекрасным героем, Ва Гара Аттукхан. Может, они думают, что я скоро выдавлю им из щелки перерожденного Белико. Но это неважно. А что важно? Я не только трахалась с Рукой Аттукхана, я знаю и о том, как он получил это проклятое имя. В тебе тоже есть какая-то древняя священная реликвия, как и у него. И не пытайся это отрицать, потому что я знаю, что эта сила из себя представляет, и чертовски хорошо понимаю, что ты дважды использовала ее, чтобы убить то, что угрожало моему копыту.
– Ты не…
– Ты это сделала.
– Я не убивала долбаного орка! – Полурослица сделала шаг вперед, но ее руки оставались неподвижны. – Если бы я это сделала, тебя бы сейчас тоже не было в живых. Так что можешь три раза сказать мне спасибо. Или же поберечь свои благодарности и просто перестать меня расспрашивать.
– Этого я сделать не могу. Ты единственное оружие, которое у меня есть, чтобы спасти копыто от разрушений.
– Твое копыто уже разрушено, девка.
Теперь вперед шагнула Блажка.
– Оно не разрушено, пока каждый из Ублюдков не будет мертв.
– Ладно, я не Ублюдок. И я ничего не должна ни тебе, ни кому-то из вас.
– Покажи ей, Жрика, – произнес низкий голос.
Сосредоточенные на том, чтобы буравить друг дружку взглядами, ни Блажка, ни Жрика не заметили, как к ним подошел Овес. Он находился в считаных шагах от полурослицы, и когда та обернулась, проделал оставшуюся часть пути.
– Прошу, – продолжил он, опустившись на колени, чтобы заглянуть ей в глаза.
Жрика долго смотрела на него, потом коснулась его бородатой щеки своей смуглой рукой. Она вздохнула и повернулась к Блажке. Полурослица медленно сняла повязку с глаза. Под ним Блажка с удивлением увидела закрытое веко – слегка припухшее, но в остальном целое. Под тонкой кожей что-то пошевелилось – точно как когда кто-то видит сон и его глаз вращается под веком. Когда глаз открылся, Блажка отпрянула.
Оттуда скользнул розовый и влажный язык. Медленный, ищущий, он изогнулся и прошелся вдоль верхнего века Жрики, между ресниц, будто хотел слизать с них застрявшие капельки вина. Жрика приложила к своему ужасному придатку ладонь, и ее лицо исказилось от боли, она отвернулась. Затем нацепила повязку и больше не поднимала взгляда.
– Ты смекалистая, девка, – сказала Жрика. – Все так, как ты сказала. Во мне есть кое-что, чего хочет Зирко. То, что я нашла давно, когда была преданным паломником. Многие из нас покидают Страву, чтобы всю жизнь копаться в земле, но так ничего и не находят. – Полурослица горько хмыкнула и, наконец посмотрев на Блажку, с неприкрытой ненавистью указала на повязку. – А я нашла это. Стала сосудом, а это требует жертв. Мне нравилось разговаривать, чувствовать вкус еды, и я не захотела вырывать себе язык, поэтому отдала глаз. Вера заставляет тебя идти на подобное. А истина заставляет пожалеть о том, что ты вообще во что-то верила.
– Истина? – переспросила Блажка, все более тревожась, сама не зная почему.
Жрика безрадостно рассмеялась.
– Я получила не кость руки воина, девка. Если бы уньяры чествовали меня, как твоего хахаля, то по всей Страве только и было бы слышно: «Ду Кхалой Белико».
Блажке было знакомо только одно из трех слов, и от его звучания у нее по коже пробежал холодок.
– Белико?
– Голос Белико, – произнесла Жрика насмешливым, почти издевательским тоном. – Зирко заявляет, что говорит от имени Хозяина-Раба, но только у меня – его настоящая чесалка. Слово божье звучит у меня в голове, и это не какое-нибудь поэтическое выражение.
Блажка, еще сидящая на корточках, подняла глаза на Овса.
– И ты это знал?
– Не все, – ответил он. – Знал, что она не вернется в Страву. Она мне это в Яме сказала. Но я не подозревал, что она как Шакал. Пока она тебя не спасла, пока не прогнала того орка.
– Прогнала? – Блажке не понравился взгляд, которым смотрел на нее трикрат. – Я уверена, он сдох.
– Я же тебе говорила, что нет, – сказала Жрика.
– Аль-Унанский огонь…
Полурослица перебила ее:
– Дыхание божье задувает все свечи.
– Тебе нужно было дать ему сгореть, нахрен! – рявкнула Блажка. – А не меня спасать.
– Я это сделала не ради тебя, – ответила Жрика. И указала большим пальцем на Овса. – Ради него. Иначе он сам бы туда рванул и попытался стать героем. Зажарился бы вместе с тобой, осел упрямый.
Овес не испытывал раскаяния.
