Лейтенант Соболев рассказывал смешные истории из военной жизни. Показывал фотографии друзей. Оказывается, на командиров учатся такие же, почти такие парни, как они. Малость и постарше, а тоже шкодничать любят. От лейтенанта ожидали главного. Видел живых гадов, стрелял по ним из ручного пулемета (командовал же пулеметным взводом!). Он, конечно, немало уложил их на нашей родной земле, только молчит, не расскааывает. Возможно, когда улягутся спать. Вполне возможно. Тогда оно интереснее.
Сидеть в натопленной комнате (Фока выдал угля сверх нормы), бок о бок с боевым командиром, по-свойски скинувшим широкий комсоставский ремень с портупеей и даже расстегнувшим на гимнастерке пуговицы, - эх, штука. Малина, не жизнь.
Только жизнь, как кино, оборваться может на самом интересном. Свисти, не свисти - от тебя не зависит. Суматошный Фока влетел вместе с ветром. Постучался, конечно, для вида. Мол, народ мы культурный, не так себе. И влетел. И сразу закончилась интересная людская жизнь. Затараторил про погоду. Про метели, про морозы, которые с точки зрения Фоки, доживают последние дни. И по всему было видно, что главный камень Фока пока еще держал за пазухой.
- А я за тобой, товарищ Соболев! - наконец, выложил. - Поговорили - и будет. Спасибо на том. Им хоть всю ночь рассказывай - все одно мало. Знаю я этих огольцов. Надо же отдохнуть с дороги, солдату оно никогда не лишне. - Не к теще на блины едешь. Ну, и давай собирайся, ко мне пойдем.
Таковы дела. А что, перечить будешь? Федька невразумительно что-то промычал, возраженье какое-то, - Фока зыркнул на него глазищами. Проворковал неожиданно ласково:
- Дорогой друг, об этом мы завтра с тобой потолкуем.
Самозванец прикусил губу, Фока тем временем продолжал рассыпаться в любезностях:
- Ну, что вы тут будете с ребятами? Ни поговорить по-братски, ни отдохнуть. У меня как раз пустует кровать. Если надо, Юрию отдельно сообразим.
Врываться, нахально уводить боевого командира! Только Фока способен на такие дела. Группа, конечно, в рот воды набрала. Возмущенье, возмущенье, но о чем говорить, когда лейтенанта им даже угостить нечем! Фока знал эту слабость за Девятнадцатой группой и намекал вполне откровенно. Стоило лейтенанту один раз посмотреть на меньшего брата - растерялся, что ли, - Фока воодушевился, окончательно перешел в наступление.
Юрка прикидывал: хорошо ли, плохо ли, если они с братаном оставят Девятнадцатую с носом, а сами пойдут чай распивать к Фоке с Галинкой. Оно не мешало бы, да по совести говоря, сердце Соболя колотилось, и не потому вовсе, в силу какой-то другой причины, само по себе выстукивало музыкальную радость. Нет, все же выходило неправильно.
- Иди, раз зовут, - милостиво распорядился Самозванец.
- Ты, Юрец, ни при чем, иди.
- Ты не переживай, - оправдали его Стась с Евдокимычем.
- Да, ты чего, Юрий! - дивился Фока. - Брат с дороги, ты сам зови, чтобы отдохнул с дороги. Эх, мозги у тебя. Куделя - не мозги... - В конце, возможно, припасено было словечко образное, но Фока вовремя прикусил язык. Мужик совестливый.
Его порог Юрка переступил последним. Чего лезть вперед? Для Фоки Юрка какой гость? Не он погоду делает - Игорь. Фронтовик. Обоих - и Фоку, и брата - Юрка пропустил вперед, сам - последний. Понимал ситуацию.
Шипело на сковороде что-то невообразимо вкусное. Галинка в белом передничке с пылающим лицом крутилась на кухне. Увидела, кто пришел, быстрей закрутилась... Пела: «На позицию девушка провожала бойца». Переоделась. Орудует. Глаза смеются, сама возле жара пылает.
- Проходите давайте, располагайтесь, как дома, - ворковал Фока. - Галина! - завернул кадык в сторону кухни. - Как картошка, Галина?
- Я только поставила.
- Ну, вот тебе... На женихов смотришь, а картошка не готова.
- Ладно, дядь, ни на кого не смотрела...
Фока по-свойски, по-домашнему подмигнул Юрке Соболю. Поканителившись без толку, стал собирать на стол. А что, пусть собирает. Юрка тем временем рассматривал пол, потолок, стены. Стены внимательней. На них висели портреты каких-то незнакомых людей, семейные фотокарточки. Он их давно заметил, еще в первый раз, а теперь разглядывал. На одной, выцветшей и пожелтевшей, увидел он молодого Фоку в кругу таких же, как Фока, бравых солдат-щеголей. У кого во рту, у кого в руках папироса. У каждого папироса. Сапоги гармошкой. У одного рука положена на кобуру с пистолетом. На пустую кобуру, возможно... Фоку Юрка узнал сразу. Тонкая шея, кадык. И нос-то, нос - ишь, рубило! - не спрячешь.
- Юра! - оторвал Галинкин голос от фотокарточек. - Пойдем со мной в погреб, я боюсь одна, Юр.
- Пожалуйста. Кто бы возражал...
Галинка шла впереди, в Фокиной шапке, в ситцевом горошковом платье, в котором он ее увидел первый раз дома. Ночь тихая, звездная. Мороз, хотя и не очень, потому что без ветра, а все же. «Простынет, дурочка», - думает Юрка. Сам тоже в одной гимнастерке, да ему-то что сделается: он жеушник. Валенки ее поскрипывали, оставляли плоский след самодельной подшивки. Лопатки шевелились.
