Галинка задержала на нем проницательный взгляд, и под этим взглядом потемневших серых глаз жаль ему сделалось и группу, как родную семью, и самого себя, в невыгодном свете представшего перед ней на фоне Куриловича-младшего, некстати пробирающегося сквозь толпу ребят за новым приглашением. Было жаль чего-то такого, чему, не пообедавши, не подберешь и названия: светлого, в высшей степени скоротечного, как счастье, порхнувшее над головой жеушника. Пусть, думал он. Пусть. Мы нарочно отвернемся для гордости. Смотреть будем на своего брата Игоря, который едва не за руку с Татьяной Тарасовной. Он, Игорь, герой... Вполне может быть, что завтра, презирая опасность, поведет бойцов в самое пекло. Вперед! Поднятый над головой пистолет укажет бойцам, где находится их командир, боевой товарищ. «Пархоменко», «Николай Щорс», «Чапаев», - образы из этих кинокартин возникали один за другим. Ураганом понесутся бойцы на врага, сметут фашистскую нечисть. Шальная пуля вполне может... Не убить, нет!
Обжечь плечо, или, допустим, ранить так, чтобы не шибко... И она обязательно приедет к нему, в госпиталь. Красивая. Юрке казалось, что все это произойдет не с братом, а с ним самим, и красавицей, приехавшей в госпиталь, будет не кто иная, как Галинка... Она с интересом наблюдала за ним. Встретилась глазами, улыбнулась. И поразила вдруг непонятным фокусом:
- Юрочка, не обижайся, я больше не буду... оскорблять доблестную, - впилась сильными пальцами в рукав гимнастерки. Столько смеха, наигранной радости в ее глазах! Непонятными, необъяснимыми путями дошло до него, что это спектакль. И, возможно, рассчитан на зрителя, на того, кто явился за приглашением к очередному танцу, ожидая, когда к нему, наконец, обернутся. На Куриловича. Юрка понял игру, без лишних слов развернул дальше:
- Поцелуй - тогда помилую, - заведомую чушь брякнул. Глупость, в общем. Обернулся он к ней мороженой, не раз битой своей скулой. Она приподнялась на носки и звучно поцеловала. Соболь даже не успел вздрогнуть. Странное, теплое, при всех.
Но это же спектакль. Ну, да. Соболь про себя начал оправдывать Галинку, будто она в оправдании сильно нуждалась. А щеки, они у него горели без зазрения совести. Физиономия на радостях расплывалась с Лехину варежку. Юрка оглянулся. Никому ничего до Галинкиной выходки. Плясун Курилович стоял навытяжку, обалдело помаргивал обоими глазами. Соболь расправил плечи.
- Вам кого, дружок? Ась? - приставил ладонь, будто плохо слышит.
Стась, во все глаза наблюдавший за другом, гоготал, придуриваясь, едва не на весь зал.
- Сила! - вытирая глаза, всхлипнул даже.
- Бесстыжая! - рубанул Евдокимыч.
- Сильны черти, - покачивая головой, одобрил Юркин братан. При этом он зачем-то Татьяне Тарасовне пожал руку и пояснил что-то насчет невинного поцелуя, с чем она, хотя слегка покраснела и опустила глаза, все же согласилась.
- Здравствуй, Таня!
Голос Гамаюнова прожурчал ручейком. Мастер Девятнадцатой группы словно бы только-только заметил присутствие молодой учительницы и немало этому удивился.
- Представь, я очарован твоим талантом...
Татьяна Тарасовна поклонилась жеманно. И то ли не слышала, что он говорил дальше, то ли не поняла значения слов, обернулась опять к Юркиному братану, удивленно рассматривающему пришельца. Гамаюнов кивнул головой, чуть-чуть, слегка, дабы не поступиться своим высоким достоинством. Игорь ответил Гамаюнову тем же.
- Будете танцевать, уверяю вас. На своей свадьбе, Игорь Иванович... Ну, хорошо, ну, в конце концов, танцы - не главное в жизни, так ведь?
Татьяна Тарасовна убеждала, уверяла, требовала, чтобы с ней согласились немедленно.
Оркестранты ударили плясовую. Сила. Юрка впервые услыхал, как - не гитара, не баян - духовой оркестр исполняет «цыганочку».
Какой-то второкурсник замысловато выкаблучивал вызов Михаилу Михневскому, комсоргу училища; тот, оглянувшись на Игоря, для приличия поломался. И пошел по кругу. Плясуны потянулись вперед, Курилович-младший исчез тоже, Стась, Евдокимыч, Юрка Соболь с Галинкой - туда же, за всеми. Комсорг чуть не переламывался надвое, чуть не рассыпался на части Михаил Михневский. Лихорадка, что ли, трясла. Оркестр гремел, дудачи сияли. Капельмейстер в офицерской гимнастерке с широким, как у Игоря, комсоставским ремнем, следя за Михаилом Михневским, пристукивал носком хромового сапога. Второй раз в жизни видел Юрка Соболь такое ловкое исполнение. На танцульках однажды в этом же зале плясал Кайма. А тут сам Михаил Михневский, не кто-нибудь. Стройный, симпатяга парень, светлая голова. Дает человек жизни!..
Все, все - даже Гамаюнов! - тянулись вперед, потому что впереди было самое главное. Один-разъединственный человек - Кайма, - только он один скучал на вечере: не захотел плясать, сник. Зевал, угрюмо поглядывал с тыла на спины болельщиков, горячим кольцом сомкнувшихся вокруг комсорга.
