Ну, ничего. Отпустили живого. Всполошенный сынок, Володько, кинулся к Под Сергеичу обнимать, будто впервые отца увидел. Жена, Зоя Никифоровна, стояла в дверях. Плакала.
Володьку, конечно, забрали с собой. Передавали с рук на руки. Бродили, бродили. От песен сорвали голоса. Все перемешалось в музыке. Отовсюду слышалась музыка...
Соболь не отпускал Галинкиной руки. До вечера...
Раз в жизни бывает такой праздник.
И каждый день теперь праздник. Едва проснулся - уже и цветешь, и мурлычешь себе под нос, и подхихикиваешь, словно по облигации выиграл.
День за днем так. Четыре дня. И вот она, неделя, кончилась. Нагладились пацаны, начистились. Мыльный при этом удивил всех: извлек из чемодана черные модельные туфли и голубую рубашку, которую, чтобы не нарушать формы, пришлось ему напялить под гимнастерку.
Сегодня - театр! Ликует душа, ликует каждая клетка жеушника. Каждый встречный прохожий - не иначе, как друг тебе и товарищ. Балочка и та цветет и бурлит как-то по-особому, необычно. Так пышно и буйно расцветает в самый свой распоследний раз, говорят, старая яблоня...
Тепло и ясно на солнышке. Строем топали мимо дома, где живет Пал Сергеич. Прихватить его надо с собой, в театр. Он заслужил, Пал Сергеич.
У входа веселая, бестолковая толчея.
Ха. Девятнадцатая в театре! Событие-то историческое. Долго ждали момента. Вошли с парадного входа. Солидно приглаживались пятерней. Стась осанисто пошевеливал узкими плечами, глаза округлял выразительно. Зеркало отражало его огненные глаза.
- У кого расческа? - самостоятельный тенорок Мыльного.
- Возьми, - не оглядываясь, Стась протянул пятерню. Руку грубо отвели в сторону. Стась выпрямился. Окинул Мыльного значительным взглядом. Рубашка, выставленная напоказ, корочки, приобретенные, возможно, за ведро картошки. Впервые Стась не нашел слов для Мыльного. Тот, сознавая неотразимость, пропорхнул с ветром мимо обалдевшего Стася. Вернулся - опять мимо. Задевал локтем. Стась грустно заметил:
- Вот, и шевелюра. Одно к другому. Красивый, собака...
Оказывается, волосы у Мыльного были приличные, в житейской суете это как-то не замечалось.
По фойе нескончаемо течет публика. Юрка Соболь и Колька Шаркун - в общем потоке. Для стройности вобрали в себя тощие животы. Ладошки у них горят и почесываются, плечи вовсю празднуют. За ними следом - плечистый Евдокимыч и, наоборот, стройный, прямой, как жердь, Стась, из-за изношенных своих ботинок держащийся теневой стороны. По соседству друг с другом Евдокимыч и Стась, оба - один на фоне другого - проигрывали значительно. Сзади пристроились Маханьков с Толькой Сажиным, Самозванец с Лехой, Шведа, Тимка Руль. Вся Девятнадцатая.
Благоухала, гудела, двигалась, перемещалась публика по часовой стрелке. Негустым вкраплением в ней просматривались гимнастерки жеушников.
Светло на душе. Музыку ничем нельзя заглушить. Она и натурально льется, музыка.
Поворачивает головой Юрка Соболь. Не празднует в ней какая-то извилина. Тщательно рассматривает он радостную толпу. Ищет и не находит, кого надо. По кругу же, едва не строевым, выступает Пал Сергеич в черном костюме, с орденами, в новых, может, довоенных еще, туфлях. Рядом - в свободной, поношенной паре - мастер Воронов, по другую руку - Татьяна Тарасовна. Жесткая челочка Пал Сергеича птичьим крылом прикрывает бровь. Блестят коричневые глаза. Улыбка у него нынче вполне откровенная, без намеков. Сверкает белыми зубами, как по заказу. Заглядевшись, Юрка чуть не натыкается на семейство Куриловичей. Обходит.
Ручей обтекает лепные колонны, замыкается в круг. Лица исхудавшие, а глаза все равно лучистые, майские. Как перед обедом. У жеушника, у того вообще все обличье веселое.
На полутемном завороте, по случаю экономии не освещенном, кто-то шмыганул к Юрке Соболю сзади. На висках почувствовал он прикосновение холодных пальцев. Дышали, пританцовывали. Остановился он, боком выбрался из потока, грозящего по случаю заминки прямо-таки половодьем. Слышал, как за спиной дышат сквозь смех и выцокивают каблучками. Сердце у него стучало. Стась кинул Евдокимыча, шел навстречу, шевелил бровями и делал огненные глаза. Подавал сигналы.
«Галка! Галка!» - с языка грозилось сорваться.
Галинка ослабила руки.
- Не мог отгадать, эх, - сказала весело.
Ужасно была красива. В волнистых волосах, как тогда, на вечере, горел бант. Он не замечал, во что была Галинка одета. Она была просто красива, и шел ей этот красный бант.
- Здравствуй, Галь, - поздоровался.
- Угу, - блеснула Галинка глазами.
Стась всполошился, заодергивал гимнастерку. Мельком глянул на тупые носы своих ненадежных ботинок. Грудь развел, плечи, погляди - залюбуешься. Одно было не очень хорошо: ботинки. Стась принимал меры, чтобы при случае взгляд останавливался только на верхней, наиболее впечатляющей половине его длинной особы, а не наоборот: поближе к публике.
Оба с Соболем чуть-чуть были растеряны, смотрели на Галинку с восхищением.
- Что же вы, мальчишки, в рот воды набрали, что ли?
- Мы первый раз в театре, - брякнул Стась.
