- Зато всей группой, вместе с Пал Сергеичем. Смотри, какой симпатичный у нас Пал Сергеич.
- А мы-то, сами-то? - намекнул Стась.
- Ну, о вас какой разговор! Но я к вам опять приду, Стасик, в общежитие. Посмотрю заправочку, вообще - есть ли порядок, - погрозила Галинка пальчиком.
Была она как-то в общежитии, дала разгон. Что правда, то правда.
- Ну, Галь, приходи. - Стась хорохорился. - Нисколько не боимся. У нас теперь флотский порядочек.
Музыканты, не дождавшись положенного часа, вышли в фойе. Они встряхивали чубами, сверкали дудками.
- Галка, твои глаза самые лучшие, - отмочил Юрка Соболь.
Стась дурашливо, по-домашнему хихикнул. После этого рот у него просто не закрывался. Весело было, до чего весело! Может, оттого, что все вокруг смеялось и веселилось?
- Письмо я получила от папы.
Она сообщила беспечно-весело и, одновременно, с набежавшей на ресницу слезинкой. - Хочешь почитать, Юра?
- И ты молчала! - покраснел Соболь от удовольствия.
Этот момент он долго потом вспоминал. Эх, Галка, ну, разве ему не понятно твое доверие? И при свидетелях - при Девятнадцатой группе!
...Приеду, дочка моя. И не один приеду: привезу маму. Надеюсь, это будет не только мое, но и твое счастье.
... Не нашел раньше, пока ты была маленькой. Виноват. Но хорошие мамы, знаешь, не часто встречаются.
...Удалось отыскать в другом городе, на пути с войны. Скорей всего тебя заберем в этот город, к себе.
...Не пиши, письмо не застанет. Скоро встретимся.
Строчки спешили, наскакивали одна на другую. Туман Соболю застилал глаза. Соболь тихо пожал ласковую Галинкину руку. И почему-то подумал, что радость, даже самая большая радость несет с собой и печаль. Как сам день Победы принес для иных много печалей, большую, неизгладимую печаль... По неизвестной ассоциации он вспомнил про Игоря. Нот, нового письма не было, долго нет, он должен был написать, если... если остался жив... А тут - еще одна новость: Галинка должна уехать... Именно теперь, когда все понятно, что без нее день не день и радость не радость, именно теперь в сердце комиссара Соболя должна поселиться вечная грусть...
- Он жив, он жив, он еще напишет, вот увидишь, все будет хорошо, Юра. - Словно прочитала, подглядела она Юркины думы.
Прозвенел звонок, от волнения дыша не в полную грудь, переступали порог зрительного зала. Глядите, завидуйте: Девятнадцатая в театре!
Ни щелчка друг дружке, ни толчка под бок. Из строгой выправки, из всего обличья жеушника так и выпирало человеческое достоинство.
Галинка расположилась, можно сказать, в самом центре: Юрка Соболь, Федька Березин, дальше - тоже своя братия. Усевшись в пол-оборота, Стась до тех пор не сводил глаз с Галинки, пока она ему по-свойски не подмигнула. Соседу Стася, Мыльному, она отпустила игрушечного, девчоночьего щелчка указательным пальцем, отчего Мыльный заржал в собственное удовольствие.
Свет угасал. Начинался «Маленький Мук». Человечек с большими ушами и носом. Сказка о борьбе добра со злом, с подлостью, обладающей колдовской силой. Оркестр трогательно выводил мелодии, свивающиеся, сливающиеся в одно целое. Странно звучало все в Юркиной голове. Причем музыка? Что он в ней понимает? Но она сама странно как- то проникала через похолодевшую кожу и через Галинкину руку, тихо касавшуюся его руки. Кожа покрывалась живыми мурашками. Непонятная радость заполняла его всего, и он сейчас не мог бы придумать названия для этого нового ощущения жизни. Ни суеты, ни забот, ни тоскливого зуда под ложечкой. Жизнь становилась такой, какой изображают ее в своих мечтах люди. Нет, она была лучше.
Соболю думалось не о том, куда вела музыка... Мерещились чужая земля, грохот, выстрелы, после которых не все возвращаются. Быть может, она не окончена, эта война, укравшая подло мальчишечьи радости? Ну, если что, они встанут в ряды защитников, какой разговор: Федька Березин, Соболь, Евдокимыч со Стасем, Леха. Девятнадцатая, Восемнадцатая. Разве они не выросли? Не тс ли дело было всю войну позади стоять, ждать призыва? Стенкой стоять в готовности?
Да, но почему от земных радостей обязательно за ружье браться? И что надо буржуям? Земли захотели, чужой? Нашей?
Ну, скажи давай. Юрка Соболь, что есть твоя Родина? Почему ты трепещешь от этого слова? Нет, ты скажи. Соболь, скажи. Ну вот почему Игорь пошел добровольно, а?..
Опять - Игорь. Война. Вот на какой диссонанс в душе способна нежная музыка. Он громко дышал, Галинка обернулась к нему.
В зале стоял тихий гул и шелест.
Стась блаженствовал. События, проходящие чередой друг за другом, комментировал меткими репликами, адресуясь, в основном, Евдокимычу. Тот бесцеремонно, хотя так же тихо, обрывал Стася на полуслове.
- Галя, тебе не мешают?.. Эй, потише вы можете? - позаботился Самозванец, поводя в полутьме зелеными глазами.
- Хорошо мне, - ее рука легла на Юрину руку, слегка придавила ее.
Опять музыка проникала через ее руку. Соболь, конечно, но умел слушать, как другие, он просто молчал, он не мешал ей проникать. Оживало детство, все вокруг становилось хорошей волшебной сказкой.
