Кажись, далеко ушел день Победы, а праздник в душе все не переводился. Просто не верилось, что война кончилась. Бесконечно долго она тянулась, можно сказать, всю жизнь. Шла, шла и вот тебе - кончилась. Бойцы едут на восток. В просоленных, выгоревших гимнастерках, в заломленных набекрень пилотках. Их, как родных, встречают на каждой станции старики, старухи, бабы и пацаны. Местные девчата, чалдонки, как на праздник, собираются на воинскую площадку» гладятся, чистятся, красят губы.
Но там и есть настоящий праздник, там отдыхают бойцы от дальней дороги. Каждый эшелон привозит с собой что-то новое. Новое ощущение войны и мира. Где поют, где пляшут. Бывает, и плачут.
На воинской площадке довелось пацанам встретить солидного усача-гвардейца в кругу обыкновенных штатских. Его обнимали наперебой едва ли не все по очереди. «Старшина! Пацаны, старшина!» - разглядел Маханьков. Но это был не тот старшина, который пел в бане. К тому же он оказался сержантом...
Какой только музыки там не бывает, на воинской! Баяны, аккордеоны, скрипки, гитары. Каких «соловьев» не наслушаешься. Поют, заливаются - уходить не захочешь. А то захмелевший пожилой солдатик выскочит из поезда, не дождавшись окончательной остановки, начнет приплясывать: «Я любила лейтенанта...» И опять вокруг него праздник.
Любо было и пацанам. Чувствовали себя там, как дома. Ходили туда и в одиночку, и группами.
С тех пор, как выпустили из училища второклассников, грузом легла ответственность на всех оставшихся. Работы было невпроворот. Фронта больше не существовало, а заказы все равно приходили срочные, один важнее другого. «Давай-давай!» - покрикивало деповское начальство. «Не рассусоливать!» - суетились бригадиры и мастера. Весело было жить под эти заполошные выкрики. Клепали железные люки, обычную сцепку заменяли автоматической, подкатывая и подымая аппараты на талерной тележке. Заменяли подшипники, колесные пары и целые тележки в отходивших свое вагонах.
Ну, идешь, бывало, и кто куда пошлет. Где, стало быть, больше нужен. И в кузнице вкалывали. При освещении от печей и горнов помогали квалифицированным дядькам подставлять раскаленные болванки под молот, поворачивать их разными боками, чтобы походили на граненые стаканчики, на круглые стержни. Тоже срочный заказ. А что за работа - никто толком не скажет. Да и ни к чему особенно-то. В войну привыкли к разным секретам. Работали при слабом свете и вовсе без света. Потому что никакой лишний свет не нужен. Нагретая деталь светит, руки мастера наизусть знают движения. Умные руки, они, кажись, и сами подсвечивают мастеру в темноте. Не нужен и харч дополнительный, увлечешься - про все забудешь.
Что говорить. Дельным человеком, ценным рабочим сознаешь себя на такой важной работе. На работе и Мыльный сознает себя человеком.
Сегодня умаялись. Почти что полторы нормы дали. Сели отдохнуть. Седоусый дядек, старый знакомый, присел на рельс, закурил свою козью ножку. Отставив в сторону табачно-желтый безымянный палец, сквозь сизый дым прицелился сощуренным глазом в недоделанную работу - наживо прихваченный к вагону стакан автосцепа.
- Это по всей стране теперь старую сцепку меняют, - с паузами пацанам втолковывал. - Новая-то понадежнее старой, да и безопасней она. А сколько сцепщиков-то освободится!.. Тяжеленная, скажу вам, работка, сцепщиком... А тут - производительность... Вот она... Вот, ребята, пожить бы после войны-то годков эдак двадцать-тридцать, а?.. - Старик вконец размечтался.
- А как думаешь, дядь, война с японцами будет? - спросил Евдокимыч к слову. Седоусый сердито стрельнул глазами, ничего не ответил. Словно не понял вопроса, старый.
- Сегодня ваша норма на этом, считай, кончилась. Привернем вот как положено, контрагайки поставим, зашплинтуем - и шабаш. - Будто чего-то не договаривал, самого главного. Сопел, докуривал своего бычка из козьей ножки.
- А ваша норма? - Соболь поинтересовался.
- Наша-то? В войну мы отвыкли, парень, работать по норме. Вон видите, мужик здоровый, Михайла это, с Украины он. Всю войну он две нормы давал и теперь-так же: положено один вагон оборудовать - он обязательно два. И работает чисто, можно не контролировать. Вот мы с вами аппарат на тележке подымали, домкратили, а он - вручную. Сила есть.
Солнце уже сильно склонилось. Богатырь Михайла, работающий не далее, как в двадцати шагах, снял форменную железнодорожную фуражку, скользящие уже солнечные лучи мягко грели его лысину. Он что-то вымеривал, высчитывал стальной рулеткой, двигался неторопливо, медленно даже. Не верилось, что так, не спеша, можно сделать двойную работу.
- А вы у него и учитесь, хлопцы, надолго вас не хватит, если бегом да вприпрыжку будете. Тут думают головой, не ногами... Ну, дак давайте, что ли, вставать будем. Закруглим дело, да я пойду помогать Михайле. Видите, один с пульманом возится?
- А если мы поднагрянем: кто подымать, кто направлять, кто заворачивать гайки? - Соболь чего-то расхорохорился. Может, в башке опять какая идея сварилась у комиссара? - Дело-то пошло бы, как, дядь?
