Таня доказала, что я прав, когда сделала первый надрез, пока еще неглубокий, на запястье. Не из-за осторожности, просто такой у нее был план. Как бы она ни сочувствовала мне, если вообще сочувствовала, скальпель она держала твердо и уверенно.
Из надреза струей пролилась кровь – густая, вишневая, самая обычная. Человеческая кровь, которая не шипит, не растворяет металл и не превращается в танцующего жирафа. Потому что моя правая рука – это просто, ять, рука, даже если я получил ее мистическим способом!
И вот ведь какое дело… Когда все это началось и меня привязали к столу, я боялся. И когда Таня делала мне уколы, я боялся, мне едва удавалось сдержать дрожь. Но теперь, когда все началось и обратного пути уже не было, я вдруг перестал бояться.
У меня не было для этого объяснения, потому что для такого бесстрашия не нашлось причин, мое положение оставалось столь же бедственным, как раньше. И все же в глубине души уже появилась уверенность, что они, мои пленители, допустили ошибку и теперь поплатятся за нее. Может, все и прошло по их плану, однако по ним это ударит больнее, чем по мне. Сердце перестало бешено колотиться, я чувствовал абсолютный покой – давно такого не было.
Я больше не смотрел, чем там занята Таня. Я смотрел только прямо перед собой – на слепящий свет лампы, из-за которого казалось, что в мире есть только я и сияние. Боли в правой руке я не чувствовал, но ощущал сквозь онемение прикосновения и слышал, как кровь льется на пол.
– Остановитесь, – только и сказал я. – Пока еще не поздно, пока это можно остановить.
– Очень загадочно, – рассмеялся Сергей. – Но тут, брат, не любая таинственность в цене, ею одной ты ничего не изменишь.
– Что же будет, если мы продолжим? – поинтересовался Громов.
– Вам останется только принять последствия.
Это говорил я, но как будто и не я. Осознавая, что мои слова звучат странно и наивно, я все равно произносил их. Предчувствие, что сейчас все изменится, с каждой секундой лишь нарастало.
– К сожалению, вы не в том положении, чтобы… – начал было Громов, но запнулся, а потом заговорил с заметным раздражением: – Татьяна, да не поддавайтесь вы, бога ради! Пусть говорит себе что угодно, что еще ему остается! А если он вам настолько мешает, закроем ему рот, вы только продолжайте!
Однако Таня не продолжила, а секундой позже до меня донесся незнакомый звук – тихий и настолько жуткий, что от него мороз шел по коже. Я никогда не слышал его прежде, но больше всего он напоминал звук стремительно ломающихся костей.
Тут уж я перевел взгляд на Таню, не мог иначе. Она все еще стояла рядом со мной, а точнее, она застыла рядом со мной. Не остановилась, а замерла в движении, да еще и в весьма неудобной позе: наклонилась вперед, рука со скальпелем тянется ко мне, рот чуть приоткрыт. И все, никаких больше изменений! Глаза распахнуты от ужаса, на губах заметна слюна, и звук, тот самый звук, от которого хочется бежать, доносится откуда-то из глубины ее тела.
Кажется, прошла целая вечность, прежде чем я сообразил: она просто не может двинуться. Таня была жива, она осталась в сознании, и все равно она не управляла собой.
Это пугало ее… Елки, если это пугало меня, то уж, что чувствовала она, я и представить не могу! Она попыталась что-то сказать, но поскольку ей больше не подчинялись ни челюсть, ни губы, до меня и остальных донеслось только невнятное мычание. Таня определенно впадала в звериный ужас, это было видно по глазам, она плакала и от этого еще больше задыхалась. Она уже ничего не могла изменить.
Из всех, кто наблюдал за этим адским сюром, я опомнился первым и крикнул остальным:
– Да помогите же ей!
На Громова это никак не повлияло. Он как там стоял, так и остался: то ли до сих пор не очухался, то ли не рисковал подойти к Тане, с которой творилось хрен знает что. А вот Сергей был почеловечнее, он бросился к ней, схватил за плечи, встряхнул, чтобы привести в себя. Что происходит с обычной женщиной, если ее здоровый дядька трясет за плечи? Болтается, как правило, примерно как тряпичная кукла. Но Таня оставалась все такой же неподвижной и твердой, как манекен.
Сама она с этим попросту не справлялась. Она хрипела, задыхалась, я видел, как закатываются ее глаза под неподвижными веками. Сергей тоже видел. Но истолковал неправильно. Он схватил со столика первый попавшийся скальпель и занес над моим горлом.
– Прекрати! – рявкнул он. – Отпусти ее!
– Ты совсем двинулся? – возмутился я. – Это не я делаю!
– А кто тогда?!
– Не знаю! На руку ее посмотри!
Я и сам только что это заметил. Повязка на руке Тани, всего минуту назад сухая и чистая, теперь стремительно темнела, набухая влагой. Я сначала решил, что это кровь, что просто открылась та неглубокая ранка из-за того, что происходит с ее телом. Однако повязка становилась не красной – она становилась черной. И выглядело это не как черная кровь, а как грязь, просто жидкая.
